Она стояла в проеме балконной двери и курила, хотя бросила года три назад. Серая водолазка, пучок на затылке, пальцы чуть подрагивают — но голос ровный-ровный, как у врача, который зачитывает диагноз.
— Олег, я серьезно. Если ты сейчас уйдешь за этой псиной — возвращаться незачем. Ключи на тумбочке оставь.
Я уже натянул куртку. В кармане — паспорт Санька из ветклиники, который я второпях схватил со стола, и переноска в руке. За окнами — ноябрь, львовская мокрая осень, когда фонари горят с обеда и от стен тянет сыростью.
— Кать, ты сама-то слышишь, что говоришь? — спросил я, хотя прекрасно слышал и сам.
— Более чем. Четыре года вместе, Олег. Четыре. И ты готов все это перечеркнуть из-за бездомного пса, которого видел два раза в жизни.
Она затянулась, выпустила дым в приоткрытую створку и добавила почти шепотом:
— Я устала. Не от собаки — от тебя. Просто сделай уже выбор.
Я сделал. Захлопнул дверь и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В подъезде пахло жареной капустой, у батареи грелась соседская кошка. Я чуть не наступил на нее в темноте — лампочку на втором этаже так и не вкрутили за полгода.
Где-то на середине пути до остановки я вдруг понял: это не ссора. Катя — бухгалтер, она ничего не говорит просто так. Если сказала «не возвращайся» — значит, завтра ее вещей в квартире не будет. Она уедет к маме в Стрый и увезет с собой четыре года нашей жизни.
Но троллейбус уже подходил, и я запрыгнул в него, потому что там, возле старых гаражей за троллейбусным депо, ждал тот, ради кого я только что спалил всё дотла.
Пса я заметил четыре дня назад. Шел с ночной смены — я тогда таксовал по вечерам, брал заказы через приложение, развозил подвыпивших студентов и запоздалых командировочных. Утро, часов шесть, морось такая мелкая, что лицо мокрое через минуту, а зонта вроде и не надо.
Он сидел у мусорных баков за супермаркетом «АТБ» — тощий, ребра торчат, шерсть свалялась колтунами. Порода угадывалась с трудом: возможно, помесь овчарки с кем-то помельче, но сейчас он был просто грязным скелетом на четырех лапах. Я прошел мимо. Сел в машину, завелся, уже тронулся — и затормозил.
Открыл багажник. У меня там валялась недоеденная булка с котлетой из придорожного кафе.
Пес не взял еду из рук. Просто смотрел — знаете, как смотрят животные, которых били? Они не ластятся, не скулят, не просят. Они изучают траекторию твоих движений. Он чуть отполз, когда я наклонился, но не убежал. Булку я положил на землю и отошел на три шага. Он съел — быстро, нервно, давясь, — и снова уставился, ожидая, что сейчас будет.
Ничего не было. Я уехал.
На следующий день он сидел там же. На третий — лежал, свернувшись калачиком на картонке возле теплотрассы. Четвертый день был решающим: я заметил, что он приволакивает заднюю лапу, и из-под хвоста сочится кровь. Кто-то из местных приложился палкой или камень кинул — тут, у гаражей, алкаши по вечерам собираются, могли и просто так, от скуки.
Я позвонил Кате.
— Я задержусь. Тут собака, нужно в клинику.
— Что за собака?
— Бездомная. У гаражей. Я ее пару дней прикармливал.
Молчание в трубке. Долгое.
— Олег, тебе делать нечего? У нас кредит за холодильник не закрыт, ты спишь по пять часов, заказов на триста гривен в день, а ты с бездомными собаками возишься?
— Я быстро, — соврал я. Не быстро. В клинике на Левандовке нас продержали часа три: осмотр, анализы, уколы, обработка. Лапа оказалась сломана в двух местах — старый перелом, неправильно сросшийся, поэтому и хромал. Ветврач, немолодая женщина с усталыми глазами, сказала: «Если сейчас не оперировать — останется калекой на всю жизнь».
Стоило это восемь тысяч гривен. Ровно половина той заначки, которую мы с Катей откладывали на отдых в Турции.
Я заплатил.
Ночью пес лежал в нашей прихожей на старом пледе и дрожал. Я сидел с ним рядом на полу, пил чай и смотрел, как он дергает лапами во сне. Наверное, бежал от кого-то. Катя не вышла из спальни. Утром я обнаружил, что входная дверь в спальню закрыта на щеколду — раньше мы никогда ее не запирали.
А еще через день состоялся тот самый разговор на балконе.
— Ты просто решил подобрать его и все? — Катя смотрела мимо меня, в окно, где по мокрому асфальту полз троллейбус. — А дальше что? У нас квартира съемная, Олег. Хозяйка животных не разрешает, ты прекрасно знаешь. Корм, прививки, повторная операция через полгода — ты откуда деньги возьмешь? Опять в долги полезешь?
— Разберусь.
— Как ты с кредитом «разбирался»? Или с зубами, когда полгода тянул и в итоге удалил, потому что дешевле?
Я молчал. Потому что крыть было нечем. Все ее аргументы были верными.
— Я тебя прошу, — она почти не повышала голоса, — отвези его в приют или найди передержку. Дай объявление. Сейчас полно волонтеров. Но не тащи в дом! Ты себя слышишь вообще?
— Не могу, Кать. Он после операции. Ему покой нужен.
И тогда она сказала то, ради чего, наверное, все и затевалось. Не про собаку — про нас.
— Знаешь, Олег, я давно поняла: тебе всегда нужно кого-то спасать. То кота с дерева, то друга из полиции, то собаку с помойки. А я — я просто хочу нормально жить. Чтоб без вот этого всего. Чтоб отпуск по плану, а не потому что опять кому-то приспичило. Я устала быть на втором месте у собственного мужа.
Мы не были расписаны — но четыре года вместе, это считай что брак. И вот сейчас она говорила мне то, что копила, видимо, очень давно.
Я взял переноску, посадил туда пса и ушел.
В пустую квартиру я вернулся к полуночи. Катиных вещей уже не было — только мои рубашки висели в шкафу одиноко, и на кухне стояла ее любимая чашка с недопитым кофе. Я не стал ее мыть. Пес — я назвал его Тайсон, потому что по комплекции он теперь напоминал отставного боксера-тяжеловеса, — осторожно зашел в комнату и лег на ковер у батареи. Первую неделю он шарахался от швабры, от резких звуков, от мужских ботинок. Если я повышал голос по телефону — забивался в угол между диваном и стеной. Ел, только когда я выходил из кухни.
Зато через месяц впервые вильнул хвостом. Хвост был смешной — кривой, видимо, тоже когда-то ломаный, — и вилял он им как-то с перекосом, словно дворники на старой «Таврии».
Через три месяца Тайсон впервые залез на диван. Я не прогонял. Через полгода — набрал десять кило веса и стал похож на нормальную собаку: гладкая черная спина, рыжие подпалины на лапах, одно ухо торчком, второе всегда сползает вбок, придавая морде идиотски-удивленное выражение.
Деньги утекали — я продал зимнюю резину, потом занял у напарника по такси, потом взял шабашки по выходным: кому-то мебель перевезти, кому-то стройматериалы на дачу. С Катей мы списались через два месяца — она хотела забрать телевизор. Я ответил: «Забирай». Она приехала, пока я был на работе. Забрала телек, миксер, половину посуды и ту самую чашку. Оставила записку: «Надеюсь, ты счастлив».
Я не знал, счастлив ли. Знал только, что утром просыпаюсь, а в ногах — теплая мохнатая туша. И что когда я возвращаюсь домой, в коридоре меня встречает цоканье когтей по ламинату и этот кривой, нелепый, ходуном ходящий хвост.
Ровно через год, в ноябре, я вез пассажирку на железнодорожный вокзал. В пробке на Городоцкой женщина попросила включить радио, и там как раз передавали сводку погоды: затяжные дожди, пасмурно, температура плюс пять. Я глянул в зеркало заднего вида — и узнал Катю.
Она сидела на заднем сиденье с небольшой дорожной сумкой, смотрела в окно и, кажется, тоже меня не сразу узнала. А когда узнала — чуть дернулась, но промолчала. Молчал и я. Так мы и проехали пять кварталов, пока она не сказала:
— Ты всё таксуешь?
— Таксую.
— А собака твоя? Жива?
— Жива. Двадцать восемь кило весит. На заднем сиденье сейчас шерсти по уши, кстати.
Она хмыкнула — коротко, без улыбки. Потом спросила, глядя на проплывающие за окном витрины:
— Ты хоть раз пожалел?
Я затормозил на светофоре. За стеклом моросил тот самый бесконечный ноябрьский дождь, под которым я год назад тащил на руках тощего полудохлого пса три квартала до клиники. И ответил честно:
— Нет.
Катя вышла у вокзала. Заплатила по счетчику, даже чаевые оставила — двадцать гривен сверху. Я хотел что-то сказать ей вслед, но не придумал что. Она скрылась за стеклянными дверями.
Вечером я пришел домой. Тайсон, как обычно, вылетел в прихожую, сунул мокрый нос мне в ладонь, обнюхал куртку — он всегда проверял, не принес ли я чего вкусного или чужого, — и увязался за мной на кухню. Пока я наливал чай, он сел рядом и положил голову мне на колено. Тяжелую, теплую, с этим дурацким свисающим ухом.
Я вдруг вспомнил слова Кати — «тебе всегда нужно кого-то спасать». Может, и так. Но год назад возле мусорных баков я не спасал никого — это он меня выбрал, а не я его. И выбор, который я сделал на балконе под сигаретный дым, был, оказывается, проще некуда.
Тайсон вздохнул и перевернулся на бок, придавив мне ногу всем своим волчьим весом. За окном шуршала по стеклу вода, на плите тихо булькал чайник, в углу тикал старый будильник — и делать ничего не хотелось. Просто сидеть вот так и слушать, как дышит собака.
