Марина Ковальчук работает медсестрой в детской поликлинике на окраине Ужгорода уже девятнадцать лет. Собаку — овчарку по кличке Барс — взяла щенком, когда развелась с мужем и осталась одна в трёхкомнатной квартире на Минайской. Барсу тогда было полтора месяца, ему — четырнадцать лет.
Последние два года он почти не вставал сам. Артроз, потом опухоль на задней лапе, потом ещё что-то, чему ветеринар из клиники на Собранецкой так толком и не дал названия — сказал только, что дальше будет хуже, и лучше не станет никогда. Марина возила его на процедуры на стареньком «Фольксвагене Пассате», который достался от отца, укладывала на заднее сиденье старое одеяло в клетку, и Барс, морщась, забирался туда сам — до последнего не хотел, чтобы его несли на руках.
Неделю назад он не спал всю ночь. Скулил, пытался найти позу, в которой не так больно, и не находил. Марина сидела рядом на полу, гладила его по загривку и в какой-то момент поняла: он мучается ради неё, а не ради себя. Ради того, чтобы она не приняла решение, к которому боялась подступиться месяцами.
Утром она позвонила ветеринару и договорилась на среду.
А во вторник взяла отгул, посадила Барса в машину и повезла на озеро Синевир — туда, куда они ездили каждое лето, пока он ещё бегал. Дорога заняла почти три часа, с остановками — он не мог долго лежать в одном положении. На заправке в Межгорье она купила ему сосиску, хотя врач давно запретил жирное: в этот день можно было всё.
У озера было пусто — сентябрь, туристы разъехались. Марина медленно провела Барса на поводке метров триста, дальше он идти не смог, и она просто села рядом с ним на бревно у воды. Он положил голову ей на колено. Пахло хвоей и мокрой землёй, где-то за деревьями лаяла чужая собака, и Барс на секунду поднял ухо — узнал звук, но встать уже не попытался.
Она рассказывала ему вслух, как встретила его щенком, как он спал у неё под боком в первую зиму после развода, как гонял соседского кота с четвёртого этажа. Он слушал, изредка стуча хвостом по земле. Обратно в машину она несла его сама — весил он теперь немного.
Дома она постелила ему в кухне, у батареи, где теплее, и легла рядом на полу на всю ночь.
В среду в десять утра она отвезла его в клинику. Врач, тот же самый, что вёл его два последних года, вышел встретить их у дверей — понял без слов. Марина держала Барса за лапу, наклонившись к самому уху, и говорила тихо, что он хороший, что можно больше не терпеть, что дальше не больно.
После она час сидела в машине на парковке, не заводя двигатель. Потом достала телефон и позвонила в приют на улице Минайской, где полгода назад видела объявление — там держали старую слепую овчарку, от которой все отказывались, потому что она требовала слишком много ухода. Марина сказала, что заберёт её в субботу, и попросила подготовить документы.
Она отвела для этого миску Барса — ту самую, из нержавейки, с отколотым краем, — и поставила её обратно на кухне, у батареи, ещё до того, как новая собака переступила порог квартиры.
