Тарас притёр джип к самому крыльцу и опустил стекло, впуская в салон запах паленой резины и куриного дыма с соседского шашлыка.
— Ковалиха! Спиливай свои кусты, тут теперь моя машина будет стоять!
Одарка выронила садовые ножницы в перегной. Земля под ногами будто качнулась — от рёва мотора, от наглости, от того, как этот дощатый штакетник вдруг сплющился под чёрным бампером кроссовера. Две ветки её любимой гортензии хрустнули и осыпались белыми лепестками прямо под колёса.
Она четыре года выхаживала этот куст. Возила саженец из питомника под Белой Церковью, зимой укутывала мешковиной, весной таскала перегной вёдрами — спина до сих пор ноет.
Из машины вылез племянник её покойного мужа. Живот обтягивала льняная рубаха, купленная явно не на распродаже. Сдвинул очки на лоб, ухмыльнулся:
— Тётка, чего застыла? Ворота у тебя узкие, краску чуть не содрал. Забор давно пора на метр отодвинуть.
С пассажирского сиденья выбралась его жена Соломия — в босоножках на платформе, которые тут же утонули в мокрой земле у водосточной трубы.
— Тарас, ну ты глянь, куда я вышла! Болото натуральное!
— Здравствуйте, — сказала Одарка, вытирая перчатку о фартук. — Предупредить заранее было нельзя?
— Да брось! Родня приехала, радуйся! В Виннице духота несусветная, дышать нечем, — Тарас окинул хозяйским взглядом участок. — На три дня прикатили, шашлык пожарим.
— У меня свободна одна комната, там банки закатанные стоят.
— Переставим банки, — отмахнулся он. — Сначала с машиной вопрос решим. Не могу же я её на центральной улице бросать, там щебёночные грузовики с карьера летают каждые десять минут, весь лак посекут.
— У въезда в кооператив площадка есть, за сторожкой. Гравием отсыпана.
— Триста метров пешком по такой жаре? У меня в багажнике мясо мороженое, колонка, сумки — я отдыхать приехал, не грузчиком работать.
Соломия тем временем обходила машину, брезгливо придерживая подол:
— Тарас, ну что за дикость! Ни шезлонг поставить, ни позагорать — одни комары в этих зарослях.
— Вот и я про то же, — оживился племянник. — Тётка, слушай план. Кусты твои бестолковые под окнами никому не упёрлись. Сейчас площадку зачистим.
Он открыл багажник. На дорожку выставилась пузатая канистра с тёмными потёками, следом — штыковая лопата и моток буксировочного троса.
— Это ещё что за отрава? — у Одарки внутри всё сжалось.
— Солярка с отработкой и химией от бурьяна, — гордо пояснил Тарас. — Ребята в автосервисе подогнали. Кусты под корень, землю прольём — и вечером самосвал щебня закажу, ровный заезд сделаем. Тебе чистота, мне парковка.
— Ты вообще в своём уме?
— Ой, началось, — протянула Соломия, поправляя крашеные волосы. — У вас, сельских, вечно трагедия на пустом месте. Человек ради неё спину гнуть будет, а она за веники свои трясётся.
— Это мой двор, — отчеканила Одарка. — И щебёнки тут не будет.
Тарас упёр руки в бока:
— Слышь, тётка, хорош характер показывать. Одна живёшь, на кой тебе этот огород в твои годы? Мы тебе цивилизацию наводим, спасибо сказать должна.
— Я не просила меня облагодетельствовать. Забирай манатки и выезжай за калитку.
— Мы к себе приехали! — взвился он. — Этот дом дед строил, тут наша земля общая!
— Дед строил, а я после его смерти каждую долю выкупила, — Одарка подошла почти вплотную. — Твоей матери отдала деньги, тебе лично в руки пачку отсчитала. Пять тысяч гривен ровно — забыл уже?
— Подумаешь, подачку сунула! Думала, откупилась и полноправной хозяйкой стала? Земля семейная! И кроссовер мой тут стоять будет!
Он схватился за канистру, свернул пробку. По двору поплыл едкий запах солярки.
— Отойди, не нарывайся. Сейчас трос за фаркоп зацеплю — за пару минут твои веники выдерну.
Одарка отступила на шаг. Руки мелко дрожали, но растерянность в голове улетучилась. С такими не спорят — такие понимают только силу. Она опустила ладонь в карман фартука, нащупала пластиковый пульт с двумя кнопками.
Прошлым летом мастер поставил ей на скважину мощный насос — шесть атмосфер напора, латунные распылители кругового боя вдоль всей клумбы и у ворот. Напор такой, что спелые груши сбивало с верхних веток.
Она глянула на джип. Стёкла со стороны водителя и пассажира опущены до половины — салон проветривали. На светлых сиденьях белели чехлы, на приборке блестел сенсорный экран. Рядом на дорожке стояло ведро с маринованным мясом и распечатанный мешок угля.
Одарка вдавила клавишу до щелчка. Не говоря ни слова, пошла к навесу, поднялась на крыльцо летней кухни, встала за дощатым ограждением.
— Эй, ты куда свалила?! — крикнул вслед Тарас, волоча канистру к клумбе.
Ответ пришёл из-под земли. Щёлкнуло реле, дёрн вздрогнул от гула. С шипением выскочили латунные форсунки. Раздался хлопок, и над клумбой встала ледяная водяная стена.
Первый залп врезался точно в канистру в руках Тараса. Жесть со звоном вмялась, канистру вышибло из пальцев — она кувыркнулась по траве, окатив его же замшевые кроссовки соляркой.
— Твою дивизию! — взвыл он, когда второй шквал припечатал его в грудь, сбив кепку и швырнув очки в крапиву.
Ожила вторая форсунка у крыльца. Плотная завеса накрыла Соломию. Тонкий сарафан облепил тело за секунду, завивка превратилась в мокрые сосульки.
— Выключи! Немедленно выключи! — завизжала она, поскользнулась на платформе и с шлепком села прямо на вскрытый мешок с углём. Угольная крошка смешалась с водой, превратившись в чёрную жижу, залепив колени, руки, лицо.
— Где кран, карга?! — орал Тарас, пытаясь прорваться к веранде. Но форсунки вращались с неумолимой точностью, каждые две секунды сбивая дыхание. Вода из сорокаметровой скважины была ледяной — градусов пять, не больше.
Потом струя добралась до распахнутого джипа. Поток хлынул в открытые окна, залил мультимедийный экран, приборный щиток, впитался в кожу сидений.
— Тачка! Машина, зараза! — Тарас забыл про кусты и солярку, рванул к дверце, поскользнулся, проехался на животе по чернозёму, впечатался плечом в мокрое колесо.
Соломия, захлёбываясь рыданиями и угольной жижей, ползла следом на четвереньках:
— Уезжаем! Она нас утопит здесь!
С третьей попытки Тарас вцепился в ручку, ввалился в хлюпающий салон, ткнул в кнопку зажигания. Мотор чихнул и взревел. Соломия, оставив одну босоножку в колее, нырнула на заднее сиденье, захлопнула дверь.
Одарка стояла на крыльце, сжимая пульт в кармане, и молча наблюдала. Джип рванул с пробуксовкой, снёс деревянный колышек у забора, замял бампер о старую чугунную ванну для полива и вылетел на грунтовку. Ворота остались нараспашку.
По двору гулял только ровный шум воды. Одарка выждала минуту, нажала вторую кнопку — насос стих, форсунки ушли вровень с дёрном. С мокрых листьев капало, в канаве за забором завозились лягушки. Пахло озоном и свежекопаной землёй, будто после грозы.
Она сошла с крыльца, срезала помятые ветки гортензии, отнесла в компост. Канистру граблями выволокла на улицу и закинула в мусорный бак. Ворота свела, задвинула стальной штырь в нижний паз.
Телефон зазвонил через полчаса, когда она умывалась у садового рукомойника. На экране — имя Ганны, сестры покойного мужа и матери Тараса.
— Ты в своём уме?! — зашлась криком золовка. — Дети приехали отдохнуть, а ты их из шланга обливаешь?! Тарас весь трясётся, машина сгнила изнутри, у Соломии платье за три тысячи гривен на помойку!
Одарка откусила половину огурца с тарелки на столике:
— Тарас берега попутал.
— Какие ещё берега! Мы дом отберём обратно, ты там никто!
— Земля на меня оформлена, — спокойно сказала Одарка. — Расписки твои и Тарасовы у меня лежат. Забыла, как пять лет назад просили выкупить ваши доли, потому что деньги нужны были, а огород вам даром не сдался?
— Я за вас кредит в «Ощадбанке» два года гасила, пока вы по морям катались.
— Как язык поворачивается родню попрекать!
— Легко поворачивается, — отрезала Одарка. — Сынок твой припёрся сюда с соляркой, собирался цветник залить и стоянку закатать на чужой земле. Ещё раз сунется к воротам — запись с камеры отправлю в общий чат кооператива, пусть все полюбуются.
В трубке повисла тишина.
— Какая ещё запись… врёшь!
— Проверишь — узнаешь. Камера под карнизом висит, со звуком пишет. Передай орлу: пусть сидит в Виннице и сушит сиденья.
Она сбросила звонок и занесла Ганну в чёрный список. Следом — номера Тараса и Соломии.
Прошло две недели. Духота спала, по ночам потянуло прохладной росой. Поломанные гортензии оправились и распустились пышными белыми шапками. В субботу у забора притормозил синий пикап соседа, дяди Миколы. Он стянул кепку, облокотился на штакетник:
— Здорово, хозяйка. Твой племяш весь чат кооператива нытьём завалил. Требует, чтоб правление обязало тебя гостевой карман за забором расчистить за свой счёт.
— А правление что?
— Председатель прямо в чате отбрил: хочешь личную стоянку — покупай поле в совхозе, у сторожки площадка пустует, три гривни в сутки. Не нравится — в канаве за переездом паркуйся. Племяш после этого из группы удалился, даже фотку свою убрал.
— Туда и дорога, — Одарка протянула ему через забор несколько яблок.
Сосед укатил дальше по улице. Одарка вернулась на крыльцо, присела на ступеньку. На клумбе гудели шмели, в теплице наливались помидоры.
Осенью, когда убирали последний урожай, к ней заехала соседка с другой стороны — рассказала, что видела Тараса на СТО в Виннице: он менял проводку и обшивку салона, обошлось в двадцать две тысячи гривен, а на страховую он и не подавал, побоялся объяснять причину заливки. С тех пор его на этой улице больше не видели — ни машины, ни его самого.
