В регистратуре областной больницы мне протянули планшет и попросили заполнить электронную форму. Я дошла до графы «Контактное лицо на экстренный случай» и зависла. Палец так и застыл над стеклом.
Дети? Сын в Киеве, дочь в Днепре. Видимся раз в полгода, если повезёт. Вписать кого-то из них — значит обречь их на звонок посреди рабочего дня с новостью, которая в лучшем случае испортит им настроение, а в худшем — заставит срываться с места, отпрашиваться с работы, нестись через полстраны. Ради чего? Ради того, чтобы приехать и стоять над душой с чувством вины, которую я же им и навязала?
Я вписала Тамару Львовну, соседку со второго этажа. День рождения у неё в один день с моим покойным мужем — я помню. А телефон — на автомате, мы созваниваемся каждый вечер.
Медсестра скользнула взглядом по строчке и чуть приподняла бровь. Ничего не сказала, но я всё поняла. Поняла, о чём она подумала: шестидесяти четырём годам, двое взрослых детей, а в контактные записана соседка. Бедная женщина. И ведь не поспоришь.
В палате нас было трое. Одна женщина — лет сорока пяти — каждые полчаса переписывалась с дочерью в вайбере. У неё то и дело пиликал телефон, она улыбалась и приговаривала: «Да нормально всё, Настенька, не дёргайся, завтра уже выпишут». Вторая — постарше, ближе к моему возрасту — вполголоса объясняла мужу, что творог надо брать в «Сильпо», а не на базаре, и пусть не забудет полить орхидеи на подоконнике, а то в прошлый раз залил.
Я лежала и слушала их. Мой телефон молчал, если не считать уведомления от «Киевстара» о том, что тарифный план пора менять. Я закрыла глаза и притворилась, что сплю.
Меня зовут Валентина Ивановна. Три года как вдова, живу одна в двухкомнатной квартире в спальном районе Львова, на Левандовке. Квартира досталась нам с мужем ещё в конце девяностых, от его завода. Тогда здесь было тесно: двое детей, вечно галдящий телевизор, разбросанные игрушки, учебники на кухонном столе. Теперь тихо, как в склепе. Только часы настенные тикают — их ещё Олег вешал, в год новоселья. Олег, мой муж. Рак лёгких. Сгорел за пять месяцев.
Но эта история не только о нём.
У меня двое детей. Сын Женя — сорок один год, работает в логистической компании в Киеве. Дочь Алина — тридцать восемь, бухгалтер в строительной фирме в Днепре. Оба уехали сразу после университетов. Женя женился на киевлянке, Алина вышла замуж за однокурсника, который получил место в днепровском филиале. Обычное дело. Я никогда их не упрекала — сама в молодости уехала из родного Житомира во Львов за Олегом и свою мать видела хорошо если раз в квартал.
Когда Олег заболел, дети приезжали каждые выходные. Честно, без дураков, — каждые. Потом болезнь затянулась, и выходные превратились в «раз в две недели». Потом — «раз в месяц». Потом — на Пасху и Рождество. А потом — «мама, давай летом, когда у Миши каникулы».
Я не помню точно, в какой момент это перестало работать окончательно. Это не было похоже на обрыв провода — раз, и тишина. Это было похоже на то, как выцветает занавеска на солнечной стороне. День за днём — и ты не замечаешь, а через год она уже серая и ветхая, хоть выбрасывай.
Телефонные звонки тоже истончились. Алина звонила по воскресеньям вечером — ровно на семь минут, я как-то специально засекла. Семь минут, и из них полторы — поиски темы для разговора. «Ну, как ты, мам?» — «Да нормально, дочка». — «Погода у нас — дождь третий день». — «У нас тоже». Пауза. «Ну, тогда я побегу, там ужин на плите». Женя звонил раз в две-три недели, но почти всегда — когда я сама набирала ему первой. И почти всегда отвечал торопливо, на ходу, вполголоса.
Я завела привычку — не для дневника, а так, для памяти — записывать в маленьком блокноте, кто и когда позвонил. Просто дату и смайлик. Через полгода, пролистав блокнот, я насчитала семнадцать звонков. Из них тринадцать — от Тамары Львовны с её вечными банками варенья и сплетнями про соседей. Два — от Алины. Два — от Жени. И то один из них был ошибочный, он перезванивал кому-то по работе и случайно нажал не ту фамилию в списке контактов.
Тамара — это соседка снизу, бывшая учительница украинского. Муж умер ещё раньше моего, сын — где-то в Португалии, то ли строитель, то ли дальнобойщик. Мы с ней сошлись на поминках Олега — она принесла постный борщ в кастрюле и молча села в угол, не лезла с утешениями. С тех пор так и повелось: то она ко мне с куличом на Пасху, то я к ней с яблочным пирогом. Она знает, что у меня давление скачет на погоду, а я знаю, что она панически боится грозы и в такие вечера лучше прийти с мятным чаем и сидеть допоздна.
Когда в феврале хирург сказал: «Валентина Ивановна, ничего страшного, плановая холецистэктомия, желчный пузырь, но общий наркоз и дня четыре в стационаре» — у меня в голове что-то щёлкнуло. Первая мысль была: надо позвонить Жене. Вторая, сразу следом: зачем?
Не в том смысле «зачем» — мол, обойдутся. А в том смысле, что я заранее услышала его голос, слегка виноватый, слегка раздражённый. «Мам, ну ты это… сейчас проект сдаём, Наташа в командировке, я с Мишей один…» Он бы приехал, наверное. Или не приехал. Но в любом случае это было бы через силу, и я бы чувствовала себя виноватой за то, что ему неудобно.
Поэтому я просто позвонила Тамаре. «Тамарочка, я в больницу на той неделе. Желчный вырезать. Полежу четыре дня». — «Во сколько операция?» — «В восемь утра». — «Я за тобой такси вызову на шесть тридцать, не вздумай на маршрутке ехать». И всё. Ни «ой, как же так», ни «детям сказала?» — она знала, что не сказала.
Таксист, который вёз меня в больницу, всю дорогу травил байки про бывшую жену. Я кивала и улыбалась, хотя внутри было холодно и пусто. Не от страха перед операцией — а от мысли, что в свои шестьдесят четыре я еду в больницу одна, и встречать меня некому, и провожать некому, и если что-то пойдёт не так — кто заберёт ключи от квартиры? Правильно. Тамара.
В регистратуре на планшете я так и вписала: Мазур Тамара Львовна. Адрес — соседний подъезд. Телефон — с городским кодом, она до сих пор не сменила львовский номер на мобильный, говорит — привыкла.
Операция прошла без осложнений. Я отходила от наркоза тяжело — тошнило, и во рту было сухо, как в пустыне. Первое, что увидела, когда смогла более-менее сфокусировать зрение, — букет белых хризантем на тумбочке. И записка. Тамара написала печатными буквами: «Валя, ты крепкая. Я в палату не прошла, карантин. Жду дома с бульоном. Т. Л.». Записка была придавлена шоколадкой «Корона» — я такие люблю, с цельным фундуком.
Алина позвонила на третий день.
Откуда узнала? Тамара разыскала её номер в моём стареньком «Нокиа», пролистала контакты до «Дочка Алина» и набрала. Не спрашивая у меня разрешения. Просто набрала и сказала.
Алина рыдала в трубку. Честно, навзрыд. «Мама, ты с ума сошла? Как ты могла не сказать? Почему я узнаю это от чужой тётки?»
Я ответила не сразу. Что-то во мне затвердело за эти дни — не обида, нет, а какая-то спокойная, устоявшаяся ясность.
«Тамара не чужая. Она знает, что у меня аллергия на анальгин и что я не ем гречку. А ты что обо мне знаешь, Алина?»
Трубка замолчала. Не просто замолчала — на том конце будто воздух выкачали. И в этой звенящей тишине я услышала, как до неё доходит смысл сказанного. Не сразу, не полностью. Но доходит.
Женя перезвонил через два часа. Он не плакал — он злился. Голос был резкий, начальственный, как у его отца, когда тот бывал не прав и пытался это скрыть.
«Мам, это безответственно. Серьёзно. Ты лежишь под наркозом, а в документах — какая-то соседка. А если бы осложнения? А если бы реанимация? Там вообще кто-то должен быть из родственников, ты понимаешь?»
«Женя, — сказала я тихо, глядя в больничный потолок, по которому ползла трещина от угла до лампы, — а где бы я тебя взяла, если бы осложнения? Ты бы приехал за шесть часов из Киева? Алина — за восемь из Днепра? Кто тут родственник — ты или Тамара, которая живёт в тридцати секундах от моей двери?»
Он замолчал. Слышно было, как на заднем плане играет телевизор и женский голос — невестка, видимо, — спросила: «Жень, ну что там?»
«Ничего», — ответил он ей. И мне: «Мы поговорим позже».
Не поговорили.
Выписали меня на пятый день. Тамара встретила у входа в подъезд — в своей неизменной цветастой хустке и с пакетом продуктов. Дома пахло вымытыми полами и куриным бульоном с укропом. На кухонном столе стояла вазочка с печеньем-орешками — моими любимыми, с варёной сгущёнкой. И чай уже заварен, и чашки наши — синие, с золотым ободком, ещё из того сервиза, что Олег привёз из Одессы в девяносто пятом.
Я села за стол и вдруг разревелась. Не от благодарности — от того, что в голове что-то окончательно встало на место. Как будто пазл сложился, и картинка оказалась совсем не той, которую я рисовала себе тридцать лет подряд.
Тамара молча налила бульон, придвинула хлеб и села напротив. Ничего не спрашивала.
Алина приехала в следующую субботу. На электричке, восемь часов туда, восемь обратно. Сидела на моей кухне, мяла в пальцах салфетку и смотрела в чашку с недопитым чаем. «Мам, я не знаю, как так получилось. Не знаю, когда я перестала…»
Она не закончила. И я не стала заканчивать за неё. Слова ничего бы не изменили.
Вечером я достала свой блокнот и открыла его на сегодняшней дате. Поставила смайлик. Потом пролистала назад — тринадцать звонков от Тамары за полгода. И закрыла.
В одиннадцать вечера пискнул телефон. Женя прислал сообщение: «Мам, я рад, что всё обошлось. Давай на этих выходных наберу, поболтаем».
На носу было воскресенье, седьмое апреля. На улице гудел ветер, и Тамара как раз заглянула — принесла термос с липовым чаем и пасьянс разложить.
Я перечитала сообщение от Жени и отложила телефон экраном вниз.
Тамара смотрела на меня поверх очков и молча тасовала колоду. За окном во дворе горел одинокий фонарь, и на стекле дрожала тень от голых веток.
