Элла отложила телефон и уставилась на тёмный экран. Звонок Егора оборвался на полуслове, когда он начал извиняться в третий раз. Она знала этот его тон — так он говорил, когда совсем прижимало. Герда. Двенадцать лет. Огромный лабрадор, который когда-то щенком грыз её кроссовки на даче у родителей Егора, а потом вырос в пса, способного уронить взрослого человека одним ударом хвоста. Элла помнила, как они с Егором водили Герду к реке, как собака бросалась в воду за палкой, как отряхивалась рядом с ними, обдавая брызгами. Помнила, как Егор нашёл её всю в слезах на лавочке у подъезда — тогда Элла поругалась с Тимофеем в первый раз — и молча привёл с собой Герду. Собака положила свою огромную голову ей на колени, и Элла ревела, уткнувшись в тёплую шерсть.
Это было пять лет назад. Тим тогда устроил скандал, узнав, что она общалась с Егором за его спиной. Заперся на кухне, гремел посудой, а потом ледяным голосом сказал, что жена не должна искать утешения у чужих мужчин. Элла тогда промолчала.
Теперь Герда умирала. Старый пёс отказывался от еды, не мог подняться, и Егор, перепуганный и беспомощный, просил о помощи. Элла работала ассистентом ветеринарного врача в клинике на Подоле — умела ставить капельницы, держать лапу, считать пульс. Она набрала номер Егора и сказала, что приедет сама.
Ночной Киев встретил её мокрым асфальтом и запахом тополей с Троещины, где жил Егор. Маршрутка шла пустая, водитель слушал радио «Шансон», и Элла смотрела, как за окном проплывают жёлтые окна новостроек. На коленях лежал пакет с физраствором, катетерами и перчатками — она забрала всё из дежурной аптечки в клинике, благо ключ у неё был. Тим в командировке, узнает — не узнает. Она до сих пор вздрагивала, когда телефон в кармане оживал.
Егор ждал у подъезда. Высокий, осунувшийся, в растянутой футболке. Раньше он занимался греблей, ходил на Днепр по утрам, а теперь стоял, сутулясь, как человек, который не спал двое суток. Он не обнял её — они давно разучились, — просто взял пакет из рук и кивнул наверх:
— Спасибо, что приехала. Я правда не знал, к кому ещё.
— Перестань. Показывай Герду.
Квартира встретила их тишиной. Герда лежала в гостиной на старом одеяле, тяжёлая, как мешок с песком. Хвост приподнялся на пару сантиметров и упал. Элла опустилась на колени рядом с ней, прижалась щекой к носу собаки:
— Ну что ты, девочка… Сейчас полегчает.
Пока она нащупывала вену на лапе, вводила катетер, закрепляла пластырем, подвешивала бутылку с раствором на спинку стула, Егор сидел на полу с другой стороны и гладил Герду по боку. Капли потекли медленно. Элла глянула на Егора — он не отрывался от собаки, и руки его дрожали, как будто он боялся сделать лишнее движение и что-то спугнуть. Словно не пёс болел, а всё то, что Егор за эти годы потерял, разом собралось в этой комнате.
— Тим не узнает, — сказала Элла, не поднимая головы. — Он в отъезде.
— Да я не из-за этого, — он провёл ладонью по морде собаки. — Я просто хотел, чтобы ты была здесь. Сейчас. Как тогда.
Элла ничего не ответила. В комнате пахло лекарствами, мокрой шерстью и почему-то гречкой — на кухне, видимо, стояла неубранная кастрюля. Часы на стене тикали гулко, а телефон Эллы в сумке вибрировал беззвучно. Она чувствовала вибрацию позвоночником.
Ушла она под утро, когда физраствор закончился, а Герда впервые за сутки подняла голову и попыталась ткнуться носом в руку. Элла оставила Егору пузырёк с препаратами, сказала, что вернётся завтра, и вышла в серый рассвет. На лавочке у подъезда сидел соседский кот — рыжий, наглый, вечный житель двора. Она потрепала его за ухо, как делала когда-то, приезжая сюда к Егору.
Следующие три дня она приезжала к нему каждое утро перед сменой. Ставила капельницы, промывала катетер, кормила Герду из шприца. Пёс оживал понемногу, начал садиться, потом вставать. Егор варил кофе, гремел на кухне, выходил на балкон покурить. Они почти не разговаривали, но Элла ловила себя на том, что ей спокойно. Не так, как дома — где всегда нужно быть начеку, следить за тоном, за тем, что скажет Тим. А просто по-человечески спокойно.
На четвёртый день Тим вернулся из командировки раньше.
Элла как раз выходила из подъезда Егора, натягивая капюшон. И увидела машину мужа. Чёрную «Шкоду», притёртую к тротуару у соседнего дома. Тим сидел за рулём и смотрел прямо на неё. Двигатель работал. Элла остановилась, пересчитала сердцем каждый удар. Потом пошла к машине. Села на переднее сиденье.
— Как ты узнал, где я?
— Следил, — сказал Тим ровно. — Уже месяц как. Хотел понять, почему ты стала такая тихая.
Она не спрашивала, что он увидел. Не оправдывалась. Впервые за пять лет ей не хотелось ничего объяснять.
— Я не сплю с ним. И не спала. Герда болела, я помогала.
— Собака, — Тим усмехнулся. — Я к тебе с претензией, а ты — собака. Конечно. Какой удобный повод. И вообще, видеть тебя возле его дома не хочу. Один раз ещё пойдёшь — забудешь, где живёшь.
— Тим. Я ветеринарный ассистент. Ко мне животные — моя работа. Егору нужна помощь, он знакомый с детства. Я не могу отказать.
— Знаешь, что такое женщина вроде тебя? — он повернулся к ней. — Которая бегает к чужому мужику, пока муж зарабатывает. Я всё для семьи, а ты…
— А я всю неделю работала по ночам, чтобы тебе было «всё». И знаешь что? Это не моя вина, что ты ревнуешь меня к псу.
Она вышла из машины и пошла домой пешком. Тим ехал следом на первой передаче, не обгоняя, не останавливаясь. Элла шла по обочине, смотрела под ноги. Ей было 34 года, она носила чужого мужа в голове, как камень за пазухой.
Вечером Тим собрал вещи. Молча кидал в спортивную сумку рубашки, носки, зарядное устройство. Элла сидела на кухне, маленькая и колючая, смотрела на белую кафельную плитку. На плите стоял недопитый чайник — вода остыла. Когда за ним захлопнулась дверь, она не плакала. Просто пошла в ванную, набрала горячей воды и лежала в ней сорок минут, растирая ладонью мокрое колено, будто там была заноза.
Через два дня у Герды случился отёк лёгких. Элла приехала среди ночи, сделала всё, что могла, но пёс умер. Егор не звонил в клинику, он позвонил ей. Она держала собаку за лапу, пока та не перестала дышать. Егор отошёл к окну и стоял спиной, плечи его тряслись. Утром Элла вызвала службу кремации, заплатила двенадцать тысяч гривен из своих отложенных. Егор не спрашивал, зачем она это сделала.
Тимофей так и не вернулся домой. Через месяц он подал на развод. Элле было всё равно, где он ночует, с кем ест, кого целует. Пусто было, да. Но не так пусто, как в квартире после его молчания. Она начала ходить к психологу, переехала в съёмную студию на Виноградаре. Сменила номер телефона.
Егор находил её в соцсетях, присылал фотографии Герды — щенком, на речке, с палкой. Элла смотрела и не отвечала. Она не хотела, чтобы он думал, будто она его спасала ради него. Нет, она спасала Герду, потому что в тот момент сама не могла дышать. А потом спасала себя.
Через полтора года подруга Ника, та самая, что когда-то вечно трещала о том, «все мужики гуляют», пригласила её на дачу. Под Киевом, в Козине, на берегу. Элла приехала на маршрутке, перекусила яблоком по дороге. В доме пахло шашлыком, хной и бальзамом от комаров. Ника вышла в соломенной шляпе, всплеснула руками:
— А помнишь, говорила я тебе: отпустит — легче станет!
Элла кивнула и не стала разубеждать.
А через месяц Егор написал ей обычное «привет» в мессенджер. Элла долго смотрела на окно ввода, затем написала: «Как ты?» И тогда он позвонил. Голос у него был уставший, но живой, и в трубке слышался шум дороги.
— Я за городом. Работаю лесничим теперь. Живу один. Хорошо. Вальяжно.
— А я в клинику вернулась. Старшим ассистентом сделали.
— Слушай, Эл… я всё боялся спросить. Тот развод. Это же я виноват?
— Нет, — сказала она, и это было правдой. — Ты ни при чём. Просто я наконец перестала покупать то, что ломается.
Он замолчал. В трубке потрескивало. Потом спросил, приедет ли она как-нибудь посмотреть на его лес. Элла улыбнулась в телефон:
— Приеду. Только собаку с собой возьму. У меня теперь такса, Рысь называется. Твою Герду уважать будет.
Она приехала через две недели. Северный ветер пах хвоей, у Егора на двери висела жестяная табличка с надписью «Лесной обход No 7». Элла зашла во двор, прижимая к груди тёплый сверток — маленькую длинную таксу, которая вертелась и норовила лизнуть лицо. Егор вышел на крыльцо. В руках он держал две кружки, из которых шёл пар.
— Чай с чабрецом, — сказал он. — Сорвал утром.
Элла поставила Рысь на землю, и та смешно потопала к нему, задрав хвост трубой. Егор нагнулся, почесал ей ухо. Сказал, не поднимая головы:
— У нас тут, знаешь, хорошо. Тихо. Ты могла бы остаться.
Элла посмотрела на его рано поседевшие виски, на подрагивающие от смущения пальцы. Сорвала с крыльца пучок чабреца, растёрла в ладони. Пахло летом, хвоей и тем, что когда-то называлось домом.
— Я подумаю, — сказала она.
Рысь убежала за калитку и вспугнула с крыши стаю воробьёв. Элла смотрела, как они взлетают в серое, но тёплое небо, взяла у Егора горячую кружку и обхватила её обеими ладонями, чтобы согреть пальцы.
Через год Егор продал свою квартиру в Киеве, и они купили дом в Черниговской области, у самой кромки соснового леса. Элла устроилась в ветеринарную лечебницу в райцентре — там как раз уволилась старая медсестра, а врач был уже пожилой и всё искал себе толковую пару. В день, когда они подписали документы на дом, пришло письмо от Тимофея. Внутри — фотография их общей ипотечной квартиры на Виноградаре. Оказалось, он всё это время платил кредит молча, ни разу не попросив её о половине.
Элла держала фотографию над свежевымытым подоконником, смотрела на закат, который лизнул сосны оранжевым. Потом открыла свой мобильный банк и перевела на счёт Тимофея триста шестьдесят тысяч гривен. Комментарий не писала. Только два слова: «моя доля».
Егор не спрашивал, зачем. Он просто положил ладонь поверх её руки и кивнул на лес, откуда уже тянуло вечерним дождём. Элла отставила телефон на подоконник экраном вниз и вышла вслед за ним на крыльцо — навстречу этому дождю, без зонта.
