Хлопнула входная дверь. С грохотом упала на кафель связка ключей — Богдан всегда швырял их на тумбочку, не глядя, промахиваясь в половине случаев. Я не обернулась, продолжала выкладывать чеки на стол. Ровными стопочками. За четыре года их набралось на целую бухгалтерию.
— Вероника, ты почему бабки не перевела?! — рявкнул он, вваливаясь в кухню прямо в грязных кроссовках. От него пахло осенней сыростью, табаком и раздражением. — Списывается автокредит через пятьдесят минут, а на карте зеро! Ты забыла, какое число?
Я наконец разогнулась, поправила манжет рубашки. На плите тихо побулькивал суп из пакетика — мой обед на ближайшие три дня.
— Я не забыла. Я просто больше не буду переводить тебе свою зарплату. Вообще. Ни пятого, ни когда-либо ещё.
Богдан замер с приоткрытым ртом. Он явно ожидал историю о задержке в бухгалтерии или «сбой в приложении». Не этого.
— Ты сдурела? У нас же общий бюджет!
— Был. Пока я не посчитала.
Я пододвинула к нему стопку чеков. Мой ужин за последние полгода: макароны-спиральки по акции, пачка маргарина, замороженные овощи с истекающим сроком годности. Практически по датам можно отследить, как я затягивала пояс. Напротив — его квитанции с Autodoc на полироль для кузова и датчик дождя.
Богдан не глядя смахнул бумажки в сторону.
— Ты мне мозги не пудри! Зарплата у тебя сегодня капнула, я знаю. Перевела и забыли. Мне ездить на работу надо, просрочка горит!
Он вынул из кармана телефон, бросил его на стол.
— Сейчас сам залезу и перекину, — пробурчал он, нервно разблокируя экран.
И в эту секунду телефон завибрировал. Уведомление всплыло прямо на заблокированном дисплее, на уровне моих глаз. Крупный белый шрифт на синем фоне: «Приват24: завтра платіж за кредитом. Сума до сплати: 18 400 грн».
Богдан дёрнулся к аппарату, как от удара током. Но я уже прочитала.
— Что это?
— Не твоё дело! Спам! — он сунул телефон в задний карман джинсов, и я заметила, как побелели костяшки его пальцев.
— Повтори, — я убрала чеки в ящик и сложила руки на столе. — У тебя кредит? На полторы мои зарплаты ежемесячно? О котором я, получается, не знаю?
Он молчал, разглядывал рисунок на линолеуме. На виске пульсировала жилка. В этот момент всё, что я замечала годами, но не хотела замечать, сложилось в одну гадкую картину. Его вечно «срезанные» премии. Его «помощь другу на операцию». Резко подорожавшее топливо, на которое уходило вдвое больше, чем я рассчитывала. И всегда, каждый месяц — пустота на общем счёте, куда я сливала свою зарплату полностью.
Я работала оператором на складе-холодильнике при супермаркете в спальном районе Львова. Вечная сырость, +4 градуса в зале, распухшие от коробок руки. После смены я выходила на улицу Франко, садилась в маршрутку и ехала домой, по дороге забегая в АТБ за макаронами. А Богдан — менеджер по продажам в автосалоне — каждый день уходил в костюме и при галстуке. Я верила, что его доход «плавающий», что вот-вот он получит комиссионные, и мы заживём.
А потом я подала заявление в бухгалтерию и перевела зарплату на свою отдельную карту. Вчера я сняла с неё три тысячи и молча купила в «Сільпо» нормальный кусок мяса. Первый раз за месяц.
— Кредит? — повторила я, не сводя с него глаз.
— Ну да! — Богдан ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка. — Да, блин, кредит! Тебе полегчало?!
— Сколько их?
— Один, — выдавил он и тут же осёкся. По лицу пробежала тень.
— Врёшь. Магнитик на холодильнике — его привезла твоя мама из Трускавца два года назад — в этот момент предательски грохнулся на пол. Он всегда падал, когда кто-то хлопал дверью. Я подняла его, положила обратно и продолжила:
— Я спрашиваю: сколько кредитов, Богдан? И на что?
Он вдруг как-то обмяк, плюхнулся на табурет.
— Три, — сказал он в пустоту. — Первый — на ремонт дачи. Мама крышу перекрывала три года назад, ты помнишь. Второй — когда она захотела в «Ріксос-Прикарпаття», люкс. Ну, суставы у неё… А третий… — он запнулся и закрыл лицо ладонью. — Третий пришлось взять полгода назад, чтобы закрыть проценты по первому.
— Четыре года, — медленно сказала я. — Четыре года я таскала коробки в ледяном ангаре, взяла две дополнительные смены на выходных, ходила в сапогах с лопнувшей подошвой. Клеила их «Моментом» в туалете супермаркета перед дорогой домой. А твоя мама в это время лечила суставы в Трускавце и меняла крышу за мой счёт?
— Ты ничего не понимаешь! — взвился он. — Я не мог бросить родную мать! У неё пенсия слёзы, она всю жизнь на меня горбатилась!
— На мои деньги горбатилась, — отрезала я. — Ты клал мой заработок в общий котёл, а свои доходы гнал матери. Я оплачивала ипотеку за эту квартиру, я покупала еду и платила за свет. А ты тихо, молча, как тать в ночи, покрывал кредиты своей мамочки. Это не помощь, Богдан. Это воровство.
В этот момент его телефон снова ожил. На экране загорелось: «Мама». Богдан замер, не решаясь ответить. Я спокойно сделала жест рукой — мол, давай.
Он принял звонок и тут же включил громкую связь. Голос Галины Павловны был громким, командным, как сирена:
— Богданчик, ну чё ты трубку бросаешь?! Я в «Эпицентре», тут такая прелесть — плетёный ротанговый диван для террасы, по распродаже! Мне не хватает двенадцать тысяч. Ты перекинешь?
Я молча облокотилась о раковину, открыла кран и начала мыть чашку. Вода шумела, но я всё равно слышала каждое слово.
— Мам, — голос Богдана дрогнул, — я сейчас не могу. Денег вообще нет.
— Как нет?! — возмутился голос свекрови. — Пятое же число! Вероника зарплату получила! Богдан, ты мужик или кто? Пора уже показать своей жене, где её место в доме. Она чё, совсем берега попутала? Я вчера её у «Арсена» видела с двумя полными пакетами. Транжирит кровно заработанное на всякую ерунду, а матери…
Я перекрыла воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему. Богдан выглядел, как побитый пёс. Он быстро сказал: «Мама, я перезвоню» и сбросил.
Оставшуюся часть вечера он ходил за мной по пятам. Сначала давил на жалость: «Ты же не бросишь меня в такой яме, у меня заберут машину». Потом — на совесть: «Мать растила меня одна, у неё давление». А когда я молча начала раскладывать свежевыстиранные вещи по полкам, перешёл на крик. Он назвал меня меркантильной стервой, сказал, что я никогда не любила его семью, и хлопнул дверью так, что тот несчастный магнитик с Трускавца снова рухнул и на этот раз раскололся на две половинки. Я выбросила их в помойку. Символично.
Наутро Галина Павловна явилась лично. Я встретила её в дверях: шерстяное пальто, на голове — аккуратная причёска, в руках ридикюль. Она бесцеремонно отодвинула меня плечом, зашла в коридор, стянула перчатки:
— Ну, и что тут за революция без меня? Ты почему моему сыну его деньги не отдаёшь?
— Его деньги? — я прислонилась к дверному косяку. — Вообще-то, это мои деньги. Заработанные на складе при температуре плюс четыре.
— Вы — семья! — отчеканила свекровь. — Нормальная жена содержится на мужнины доходы, а не выпендривается. А ты своего мужа без штанов перед банком оставляешь! У него обязательства!
Я засмеялась:
— Обязательства? Это вы про ваш новый ротанговый диван? Или про септик, который он переделывал на даче в позапрошлом году? Галина Павловна, я его обязательства за четыре года сполна оплатила. Банк пусть ищет деньги у того, кто брал кредиты.
— Ах ты, дрянь! — она кинулась ко мне, но я спокойно отступила в сторону и указала на дверь.
— Сын ваш в спальне, собирает чемоданы. Я попросила его освободить квартиру. Можете ему помочь.
Богдан вышел в коридор через пару минут. Он нёс спортивную сумку и пакет с обувью. На меня не смотрел. Галина Павловна прижала его к себе, по-матерински запричитала: «Сиротинушка мой, иди к маме, я тебя в обиду не дам». А затем бросила мне через плечо:
— Ну и сиди одна, курва, в своей пустой хате!
— Ключи оставьте на тумбочке, — крикнула я им вслед. — Оба.
Богдан молча выложил ключи. Свекровь поджала губы, громыхнула дверью. Я заперла замок на два оборота и выдохнула. Тишина в квартире была такой густой, что уши заложило.
Через месяц я поменяла старую ванную. Вызывала мастеров из «OLX», сама выбирала плитку на строительном рынке на Левандовке, торговалась за бордюры. Долго стояла и смотрела, как на стене распускается аккуратный узор, чувствуя тёплый воздух от нового полотенцесушителя. А потом надела своё первое в жизни кашемировое пальто — купленное в декабре по скидке, но абсолютно честно, на свои. Свободные средства в кошельке всё ещё удивляли меня, я не могла привыкнуть.
Богдан пару раз писал в Viber. Что на даче холодно, мать гоняет его за покупками на рынок в Брюховичи, а счета за электричество приходят бешеные. Я смотрела на сообщения одну секунду и смахивала их влево.
Вчера вечером телефон зазвонил с незнакомого номера.
— Вероника? — в трубке раздался вкрадчивый, почти ласковый голос Галины Павловны. — Деточка, тут такое дело… Богдану заблокировали все карты, с его зарплаты банк снимает половину напрямую. А у нас свет отключают — задолженность за три месяца. Ты не могла бы нам перевести пять тысяч? Просто на погашение пени. По-человечески? Мы же всё-таки не чужие.
Я молча слушала этот медовый голос. За окном ветер раскачивал мокрую ветку каштана, капли дождя стучали по новому стеклопакету. На плите закипал чайник, на доске лежал нарезанный лимон.
— Галина Павловна, — сказала я, — вам очень дорого обошлась веранда.
И нажала отбой. Номер улетел в чёрный список сразу же, навсегда. А я налила себе чай в новую чашку, без единой щербинки. И долго сидела у окна, просто глядя на мокрую львовскую брусчатку. Впервые за четыре года во мне не звенело тревожное ожидание пятого числа.
