Соседка по лестничной клетке, Римма Наумовна, гоняла чаи до одиннадцати вечера, а в половине двенадцатого уже спала — телевизор бормотал сквозь стену, как дальний поезд. И вот в это самое время, когда я стояла на кухне и смотрела, как на подоконнике остывает кружка с ромашковым отваром, свекровь заявила, что нам с Андреем пора освобождать квартиру.
— Настя родила девку, а не пацана — значит, и жить здесь не за что, — сказала Лариса Павловна и поставила свою лакированную сумку прямо на тумбу в прихожей, будто уже собралась принимать работу.
Андрей в это время прижимал к груди нашу Мирославу — она наконец-то уснула после вечерних колик, и я боялась даже дышать громко. А тут такое. Я опустилась на табурет, всё ещё надеясь, что ослышалась.
— Лариса Павловна, может, чаю? — спросила я почти шёпотом. — Вы издалека, с дороги. Поговорим спокойно.
— Какой чай, Настя? — она даже не взглянула на меня. — Я по делу.
— Тогда давайте по делу. Только, пожалуйста, тише — малая только заснула.
— А мне теперь и говорить в полный голос нельзя? В квартире, в которую я вложила свои деньги?
Андрей осторожно унёс дочку в спальню, прикрыл дверь и вернулся. Сел рядом со мной, накрыл мою ладонь своей. У него на шее билась жилка, но голос был спокойный.
— Ма, ты вообще о чём? — спросил он. — Какая квартира? Мы своё оплатили, ты же помнишь.
— Помню, — сказала она. — Помню, как вы просили на первый взнос. И кто вас тогда выручил, тоже помню.
— Я тебе всё вернул. Через девять месяцев, до копейки. Переводами, по двенадцать тысяч гривен в месяц. У меня и выписки сохранились.
— Выписки, — она усмехнулась. — А нервы мои кто вернёт?
Я всё ещё пыталась сгладить углы:
— Лариса Павловна, мы вам очень благодарны. Вы нас правда выручили. Давайте не будем ссориться…
— А мы и не ссоримся, — перебила она. — Я просто говорю, как дальше будет. Наследника нет — значит, и разговора нет. Фамилию кому передавать? Этой писклявой в розовом?
Я перевела взгляд на Андрея. Всё внутри сжалось. Хотелось верить, что она просто устала с дороги, что это вырвалось сгоряча. Бывает же такое — человек на эмоциях несёт ерунду, а утром жалеет.
— Вы её и не видели толком, — тихо сказала я. — Это же ваша внучка. У неё ваши глаза.
— Девочка мне не нужна, — отрезала она. — Я Андрею говорила: бери Тамару из Ирпеня, спокойная, порядочная. Так он же упёрся — вот эту привёл.
— «Эту» зовут Настя, — сказал Андрей, и в его голосе прорезалась сталь.
— Да хоть королевой назови. Родить сына не смогла — грош тебе цена.
— Всё, хватит, — он встал.
— Что? — она сделала шаг к нему. — Ты на мать руку поднял?
— Я не поднимал руку, я прошу тебя остановиться. По-хорошему. Пока ты не сказала того, что уже не забрать назад.
— А я ничего не забираю. Девку свою — в одни двери, сам вернёшься домой в другие. Квартиру перепишешь. Найдём тебе нормальную женщину, которая пацанов рожать умеет. У Таисии Антоновны дочка разведённая, вчера только звонила…
Я встала. Ноги были ватные, но я встала.
— Лариса Павловна, прошу вас. Давайте завтра. Вы устали.
— Это ты, видать, в сказке живёшь. Собирай свои шмотки.
— Это наш дом.
— Это мой каприз, который я вам подарила. Каприз закончился.
Андрей встал между мной и матерью. Он не кричал, не размахивал руками. Просто загородил меня собой.
— Так, — сказал он ровно. — Квартира оформлена на нас с Настей. Деньги я тебе вернул. Расписка, платёжки, выписки — всё в папке, которую ты сама мне когда-то помогала раскладывать. Спорить тут не о чем.
— Ах ты неблагодарный…
— Я не закончил. А теперь главное. Мира — моя дочь. Настя — моя жена. И в этом доме её больше никогда никто не назовёт «этой». А если тебе нужен наследник — заведи хомячка.
Она замерла — так замирают, когда ждут твёрдости от кого угодно, только не от собственного ребёнка.
— Андрей, — процедила она, — ты сейчас чужую бабу выбираешь против родной матери?
— Я выбираю свою семью. Дверь там. Пожалуйста.
Лариса Павловна сглотнула так, что скрипнула зубная вставка. Потом подхватила сумку и проговорила с такой уверенностью, будто ставила печать:
— Уйдёшь. Но ты ещё прибежишь. Без меня вы никто. Поглядим, как запоёшь через месяц.
Хлопнула дверь. Я села на табурет и разревелась, уткнувшись в полотенце, чтобы не разбудить Миру. Андрей сел рядом и долго не говорил ни слова. Потом сказал:
— Мне нужно тебе кое-что рассказать. Только не перебивай, ладно?
Я подняла на него глаза.
— Помнишь, весной я ездил в Новоград, якобы к однокласснику на день рождения?
— Помню. Ты вернулся дёрганый какой-то.
— Я тогда случайно наткнулся на её договор аренды. Она забыла его в машине, когда я вёз её на вокзал, — папка выпала из сумки. Квартира на Соборной, сдаётся уже три года, сорок тысяч в месяц. Договор оформлен на фамилию Фишер. Я сперва подумал — однофамилица какая-то, риелтор. А потом полез в её старые документы, которые она хранила ещё с молодости — паспорт, выданный в конце восьмидесятых, когда она уезжала из Новограда после развода с отцом. Фишер — это её девичья фамилия. Она просто вернула себе старые бумаги и оформила на них и квартиру, и вклад. Чтобы при разводе с отцом, а потом и просто «на всякий случай», ничего не всплыло на её основное имя.
— Погоди. То есть у неё есть деньги? Настоящие?
— Есть. Квартира в Новограде стоит сейчас минимум два миллиона гривен. Плюс вклад — я видел выписку, там больше миллиона. И аренду она получает наличными, в конверте, раз в месяц, я сам видел, как женщина из этой квартиры привозила ей деньги на вокзал.
Я молчала, пытаясь уложить это в голове.
— Зачем ты мне сейчас об этом рассказываешь?
— Потому что она грозится нашу квартиру отобрать, хотя у самой есть ещё одна, целиком. И потому что я идиот — испугался, что она права, будто мы без неё пропадём, и месяц втихую собирал документы на продажу нашей квартиры. Хотел копить отдельно, на чёрный день, ничего тебе не говоря. Прости. Это было трусостью, а не заботой.
Я долго смотрела на него, и внутри поднималось что-то тяжёлое — не облегчение, а обида, которой я сама от себя не ожидала.
— То есть пока я сцеживалась ночами и считала, хватит ли нам до зарплаты, ты ходил и оформлял бумаги на продажу нашей квартиры. За моей спиной.
— Настя…
— Не «Настя». Ты хоть представляешь, что я почувствовала бы, если б узнала это не сейчас, от тебя, а потом, случайно, из документов?
— Представляю. Поэтому и рассказываю сейчас, пока не поздно всё исправить.
— Мне нужно время. Не сегодня — я не готова тебя обнять и сказать «ничего страшного». Это не страшно, это подло. Пусть и от испуга.
Он кивнул и больше в тот вечер ничего не говорил — просто сидел рядом, пока я не легла спать в другой комнате, с Мирой.
Два дня я держала дистанцию — коротко отвечала, не садилась рядом на диван. На третий день он молча забрал у меня из рук пакет с продуктами, разложил всё по местам, помыл посуду и сказал:
— Я записался к нотариусу. Хочу, чтобы ты пошла со мной — не тайком, а вместе, — и мы разобрались, что на самом деле принадлежит нам, а что она годами прятала, изображая жертву.
Это было не извинение, а действие, и его хватило, чтобы я согласилась поехать.
На следующий день мы поехали вместе. Нотариус подтвердила: квартира на Оболонском проспекте, где мы жили, оформлена на нас двоих, никаких оснований для отчуждения нет и никогда не было. Через три дня, когда бумаги уже лежали в папке дома, Лариса Павловна снова пришла — без предупреждения, с той же лакированной сумкой.
— Я не поняла, — заявила она с порога. — Вы за моей спиной по нотариусам бегаете?
— Мы всё выяснили, — сказала я. — Про квартиру на Соборной. Про фамилию Фишер. Про сорок тысяч в конверте каждый месяц.
Она остановилась на полушаге, как будто наткнулась на невидимую стену.
— Что вы выяснили?
— Что у вас есть деньги, — сказал Андрей, вставая рядом со мной. — Много денег. И всё это время, требуя от нас квартиру и попрекая каждой копейкой, ты сидела на капитале, о котором мы не знали.
— Это не ваше дело, как я жила и что откладывала.
— Не наше, — согласился Андрей. — Пока ты не начала требовать от нас то, что тебе не принадлежит, размахивая тем, что якобы принадлежит.
Лариса Павловна опустилась на стул у порога, будто из неё вынули стержень.
— Я боялась, — сказала она тихо. — Боялась, что если узнаете про деньги — начнёте просить. Или что отец твой, если жив был бы, отсудил бы половину. Я всю жизнь пряталась. И тебя, Андрей, растила одна, без чужой помощи, потому что боялась, что помощь потом потребуют вернуть с процентами.
— А мы просили хоть раз? — спросил Андрей.
— Один раз. На первый взнос.
— И я вернул. С процентами, которые ты сама назначила. За девять месяцев, все двенадцать платежей. А ты и три года спустя носишь мне этот счёт, будто я тебе жизнь должен.
Она молчала, разглядывая свои руки.
— Что теперь? — спросила она наконец.
— Теперь ничего, — сказала я. — Квартира наша. Ваши деньги — ваши. Мы не претендуем ни на Соборную, ни на ваш вклад. Но и вы больше не претендуете на наш дом. И на то, каким должен быть наш ребёнок.
— А если я захочу видеть внучку?
— Тогда приходите в гости. Не с ультиматумом, а с игрушкой. Как бабушка, а не как кредитор.
Она встала, поправила сумку на плече — жест по привычке, но уже без прежней уверенности.
— Я подумаю, — сказала она и вышла, на этот раз тихо прикрыв дверь.
Переехали мы через полгода — не потому что были вынуждены, а потому что Мире нужна была отдельная комната. Продали старую квартиру, взяли ипотеку на двухкомнатную в новостройке на Троещине. Ремонт делали сами, по вечерам, пока Мира спала у моей мамы.
Лариса Павловна приходит теперь раз в месяц. Приносит то книжку, то фломастеры. Разговаривает с Мирой на равных, спрашивает про садик.
В прошлую субботу она сидела у нас за столом, мешала ложкой давно остывший чай и смотрела в окно — на детскую площадку во дворе, где визжали качели. Мира подошла, дёрнула её за рукав и протянула зелёный фломастер:
— Баба, рисуй со мной дом.
Лариса Павловна взяла фломастер, посмотрела на него так, будто впервые видела этот предмет, и молча пересела за журнальный столик — рисовать дом с внучкой на листе бумаги, который та прижала к полу коленкой, чтобы не съезжал.
А папка с распиской и платёжками так и лежит в нижнем ящике комода — я её больше не открываю.
