Меня зовут Богдан. Пять лет как я работаю в автосервисе тестя, Ярослава Петровича, и всё это время моя жена Оксана считает, что я обязан благодарить его за каждый гвоздь в стене этой мастерской. Я не спорю вслух. Я просто чиню машины.
Мастерская стоит на выезде из Мукачева, за шиномонтажом «Колесо», два подъёмника, компрессор гудит так, что соседи с нижней Росвиговской уже привыкли и не жалуются. Тесть открыл её в девяностых, когда я ещё под стол пешком ходил, а десять лет назад позвал меня — сначала подмастерьем, потом на равных. Я работал, не считая часов. Суббота, воскресенье, Пасха — если приезжал клиент из Львова с заглохшим двигателем, я вставал и ехал.
В марте Ярослав Петрович слёг с сердцем. Две недели в кардиологии, потом реабилитация. Я вёл дела один — платил зарплату двум механикам, закрывал ФОП, разбирался с поставщиком запчастей из Ужгорода, который вечно путает заказы. Ни разу не спросил доплаты. Думал — само собой разумеется, семья.
Когда он вернулся, за столом на кухне у тёщи, под тем же клеёнчатым абажуром, что висел там ещё при мне студенте, он сказал: мастерскую переписываю на Оксану. Не на нас двоих — на неё одну. «Так надёжнее, Богдан, ты уж не обижайся, мужчины вон как норовят развестись — а имущество пусть у дочки остаётся». Оксана сидела рядом и мешала ложкой чай, не поднимая глаз.
Я не обиделся сразу. Я как-то отупел. Спросил только: а если что случится — не дай Бог, я разобьюсь на трассе, — кому тогда мастерская достанется, детям с чужим отчимом? Тесть пожал плечами: это уже, мол, дело Оксаны.
Три месяца я ходил как обычно на работу, поднимал те же машины, только теперь я, по документам, — наёмный работник в собственной мастерской. Оксана оформила это через нотариуса на улице Кирилла и Мефодия, я даже подпись свою на каких-то бумагах ставил, не читая — доверял. Зарплату мне теперь назначала она. Смешную, если честно. Я узнал случайно, разбирая папку с документами — искал техпаспорт на «Рено» клиента, а нашёл ведомость.
Тёща, царство ей небесное, умерла ещё в двенадцатом, я её толком не застал. Но у Оксаны характер материн, все говорят. Твёрдый. И вот с этим твёрдым характером она однажды вечером, когда я мыл руки над раковиной, а в телевизоре шли новости про очередное подорожание бензина, сказала мне спокойно, будто про погоду: «Богдан, я подала на развод».
Я даже кран не закрутил сразу.
Оказалось, у неё был человек — какой-то знакомый с работы, из страховой компании, где она подрабатывала оформлением полисов. Я узнал это позже, от общего знакомого, не от неё. Она мне так и не сказала прямо, просто собрала вещи дочки — Марийке тогда было восемь — и уехала к сестре в Сваляву.
Мастерская осталась записана на неё.
Первую неделю я приходил туда по привычке в семь утра, открывал ворота своим ключом — благо, замок она поменять не додумалась. Механики смотрели на меня как на призрака. Один из них, Мыкола, отвёл в сторону и сказал прямо: «Богдан, ты в курсе, что вчера сюда заезжал Ярослав Петрович и переписывал график на новый месяц? Тебя там нет».
Я поехал к тестю. Он сидел на веранде, укутанный пледом, хотя на дворе стоял июль. Спросил его прямо — за что. Он долго молчал, потом сказал: «Я хотел защитить дочку. А получилось, что защитил её от тебя же». Не извинился. Просто признал факт, как диагноз.
У меня было одиннадцать лет вложенных в это дело и сто восемьдесят тысяч гривен личных сбережений, которые я когда-то вложил в новый подъёмник и компрессор — с чеками, слава Богу, чеки я хранил в отдельной папке, привычка ещё с армии.
Юрист, к которому я обратился — контора на площади Кирилла и Мефодия, недалеко от той же нотариальной, — сказал: раз вложения документально подтверждены, а брак был официальным, есть основание требовать компенсации через суд как совместно нажитое имущество, даже если формально оно записано на одного из супругов. Дело шло почти год. Оксана не появлялась на заседаниях лично, присылала адвоката.
В итоге суд обязал её выплатить мне компенсацию — сто восемьдесят тысяч плюс проценты, а по факту мы сошлись на том, что она передаёт мне один из двух подъёмников и часть инструмента, а остальное — деньгами, частями, на два года.
В день, когда мы подписывали мировое соглашение — в том же нотариальном кабинете, только теперь стол был другой, новый, — Ярослав Петрович пришёл тоже. Сел в углу, не сказал ни слова. Когда всё подписали, он подошёл ко мне и протянул руку. Я пожал — не потому что простил, а потому что мужику за семьдесят с больным сердцем нечего протягивать руку в пустоту.
Мастерскую я открыл заново — через дорогу, в бывшем гараже автопарка, который выкупил по случаю. Вывеску заказал новую: просто «Автосервис Богдана», без затей. Первый клиент, которого я обслужил на новом месте, спросил, куда делась старая точка у шиномонтажа. Я сказал: «Там теперь другой хозяин». И пошёл за ключом от подъёмника — от своего, с чеком на него, который до сих пор лежит в той же папке.
