Триста восемьдесят вызовов за один вечер — вот сколько раз потом мне звонила Оксана, пока я сидел в ресторане на Трухановом острове с Викой и её подругами. Тогда я этого не знал. Я знал только одно: жена наконец перестала контролировать каждую мою гривну, и я мог хоть раз в жизни просто выдохнуть.
Меня зовут Тарас, мне сорок один, я совладелец сети автомоек в Киеве — по крайней мере, так написано в моей визитке. На деле все эти мойки, три штуки на левом берегу, оформлены на компанию моей жены Оксаны. Она подняла её ещё до того, как мы поженились, восемь лет назад, работая по восемнадцать часов, пока я развозил заказы на своей раздолбанной "Шкоде". Потом дела пошли в гору, я перестал развозить заказы и стал "директором по развитию", хотя развивал я в основном отношения с барменшами в заведениях на Подоле.
У нас есть дочь, Ярина, ей тринадцать. В тот вторник, 15 сентября, я должен был забрать её из школы и отвезти к аллергологу — у неё была назначена плановая консультация после того, как летом на даче под Обуховом она объелась клубникой и покрылась пятнами. Ничего серьёзного, так я тогда решил. Просто клубника, просто сыпь.
Вместо этого я в десять утра поехал на встречу с приятелем Максимом, у которого был день рождения и катер, арендованный на Днепре где-то в районе Осокорков. Ярину я оставил с нашей домработницей Галиной Петровной, сказав, что "заскочу на полчаса и вернусь". Про аллерголога я вообще забыл — вылетело из головы напрочь.
Что я чувствовал в тот момент — я имею право сказать. Мне было тесно. Восемь лет я жил в доме, который не мой, ездил на машине, оформленной на фирму жены, а на любой вопрос "сколько мы потратили" получал в ответ распечатку с банковского приложения и пятиминутную лекцию про кэшфлоу. Оксана хорошая, я это никогда не отрицал. Но рядом с ней я чувствовал себя не мужем, а статьёй расходов, которую она внимательно отслеживает.
На катере было шампанское "Мартини Асти" — недорогое, но холодное, и день был солнечный, и Вика, менеджер по маркетингу из офиса Максима, смеялась над моими шутками так, как давно уже не смеялась Оксана. Я снял кроссовки, сидел босиком на палубе, обнимал Вику одной рукой, а другой держал бокал. Кто-то сфотографировал и выложил в сторис. Я даже подписал: "Лучший внезапный уикенд в моей жизни. Спасибо, Т." — как будто это была шутка для своих. Телефон я в тот момент забросил в сумку и не проверял часа три.
А в это время Ярине становилось хуже. Она позвонила Галине Петровне сама, когда начала задыхаться — оказалось, аллергия была не на клубнику, а на что-то в новом ополаскивателе для белья, и контакт с постельным бельём в её комнате запустил реакцию, о которой никто не знал. Галина Петровна вызвала "скорую" и повезла её в детскую больницу на Багговутовской. Мне звонили. Я не брал трубку — думал, это по работе, а работать в тот день мне хотелось меньше всего на свете.
Оксана вернулась из Варшавы на два дня раньше срока — у неё сорвались переговоры по покупке логистической компании, и она решила не задерживаться. Она рассказывала потом, что весь путь от Борисполя до дома составляла в голове список покупок для Ярины: мороженое из "Львовской мастерской" на углу, новую книгу, которую та просила. Вместо этого она нашла пустой дом и три пропущенных звонка из больницы.
Когда она добралась до реанимации, я всё ещё сидел на катере. Понятия не имею, в какой момент Галина Петровна дозвонилась до неё и рассказала правду — что я обещал отвезти Ярину к врачу, а сам исчез ещё до полудня.
Первое, что я узнал о происходящем — это когда мой банковский счёт выдал ошибку при попытке оплатить счёт в ресторане на острове. Карта отклонена. Я попробовал вторую — тоже отклонена. Максим заплатил за меня, посмеиваясь: "Жена, что ли, приревновала?" Я тогда ещё смеялся вместе с ним.
Потом я набрал Оксану. Гудки ушли в пустоту. Набрал ещё раз — автоответчик. Я жал "вызов" снова и снова — не потому что понял, что случилось что-то плохое, а потому что взбесился: как она смеет блокировать мои карты просто так, без разговора? Я тогда ещё считал себя пострадавшей стороной.
Я позвонил в марину, где стояла наша яхта — точнее, её яхта, оформленная на компанию Оксаны, — чтобы узнать, почему мне отказали в дозаправке следующим утром. Администратор смущённо сказал, что получил распоряжение от собственницы: без письменного согласия Оксаны никакие расходы по яхте не оплачиваются. Вот тогда до меня начало доходить, что происходит что-то серьёзнее, чем ревность.
К шести вечера я наконец заметил пропущенные от Галины Петровны и от номера, который не был у меня записан — это была детская реанимация. Перезвонил. Медсестра сказала: "Вашу дочь привезли в критическом состоянии несколько часов назад, состояние сейчас стабильное, но мать просила вас туда не пускать без предварительного звонка."
Я домчался до больницы за двадцать минут, гнал через мост Метро на красный. В коридоре реанимационного отделения сидела Оксана — папка с документами на коленях, телефон в руке с открытым банковским приложением. Она листала выписку, не отрываясь, когда я подошёл.
— Как она? — спросил я.
— Спит. Реакция купирована шесть часов назад. — Оксана перевернула страницу в папке, не поднимая головы. — Ты хочешь зайти?
Я хотел зайти. Но у двери палаты стояла санитарка, которую я никогда раньше не видел, и вежливо сказала, что "по распоряжению матери — только близкие родственники по списку, вы можете уточнить у администрации".
— Я отец, — сказал я.
— Список составляла Оксана Викторовна, — ответила санитарка.
Меня в этот список не включили.
Я стоял в коридоре и понимал: моих карт больше нет, доступа к яхте больше нет, доступа к дочери в реанимации — тоже нет, пока Оксана не решит иначе. Восемь лет я думал, что контроль над деньгами — это её паранойя. В ту секунду я понял, что это была не паранойя, а фундамент, на котором держалось всё, включая меня самого.
Через два дня, когда Ярину перевели из реанимации в обычную палату, Оксана впервые за это время заговорила со мной не про больницу.
— Ты знаешь, что автомойка на Позняках оформлена как отдельное юрлицо? — спросила она, доставая из папки документ. — Я вывела её из общего пула компаний ещё в марте. На случай, если придётся делить бизнес при разводе — ты бы её всё равно не получил, но зарплату директора я тебе платила исправно.
— Ты собиралась разводиться в марте? — переспросил я.
— Я собиралась защитить актив, которым управляю восемь лет, — сказала она. — А сейчас я закрываю твою корпоративную карту как директора по развитию. С завтрашнего дня зарплата не начисляется, доступ в офис аннулирован. Мойки я продам через юриста, деньгами распоряжусь сама — это сто двенадцать тысяч долларов, за которые я работала, пока ты фотографировался на чужом катере.
Она положила передо мной конверт — заявление о разводе, уже подготовленное, с датой составления две недели назад. Оказывается, готовилось это не в тот вечер и не из мести — просто случай на катере стал последней точкой в решении, которое она откладывала месяцами.
— А Ярина? — спросил я.
— Ярина будет знать правду, когда подрастёт, — сказала Оксана. — Я не буду рассказывать ей плохое про отца. Она сама решит, кому звонить, когда ей нужна помощь.
Заявление я подписал через неделю, в кабинете нотариуса на Институтской. Мойки Оксана продала за сто двенадцать тысяч долларов новому владельцу — франшизе, зашедшей из Львова, — и я узнал об этом из письма от бухгалтерии, где сообщалось, что моя должность "директора по развитию" сокращена в связи с реорганизацией.
Ярину я теперь вижу по выходным, через раз. В прошлую субботу она спросила меня, был ли шампань на катере вкусным. Я так и не придумал, что ей ответить.
