Свадьбу гуляли в ресторане «Карпаты», том самом, с видом на Днепр. Пятьсот гостей, хрустальные люстры, шампанское по сто восемьдесят гривен за бокал. Моя будущая свекровь, Лариса Викторовна Литвиненко, подняла бокал и улыбнулась в сторону главного стола.
— За семью, — сказала она. — И за чудеса. Кто бы мог подумать, что девочка из Броварского общежития дорастёт до нашего Виталика?
Зал взорвался смехом. Мама сидела рядом со мной в платье, которое сшила сама, — небесно-голубом, с ручной вышивкой по рукавам. Пальцы сжимали салфетку так, что побелели костяшки.
— Пришлось, конечно, научить её, какой вилкой есть рыбу, — продолжила Лариса Викторовна.
Снова смех. Мой жених, Виталик Литвиненко, наклонился к брату и громко, слышно на три стола, бросил:
— Зато теперь она хотя бы не спрашивает, можно ли макать хлеб в шампанское.
Смех ударил со всех сторон. Я повернулась к нему.
— Ты обещал, что они прекратят.
Он изобразил свою фирменную улыбку — снисходительную, как у взрослого, который объясняет ребёнку, что гроза не страшная.
— Лер, ну ты чего? Это же тост. Люди веселятся.
Потом встал его отец, Пётр Андреевич.
— Марина Ивановна, — обратился он к маме, — вы не переживайте, мы не будем требовать, чтобы вы компенсировали свадьбу. Ваше ателье в Броварах, наверное, и на закуски не хватило бы.
Мама закусила губу, а я почувствовала, как внутри что-то гаснет. Будто щёлкнул выключатель.
Они смотрели на меня как на счастливицу, которая вытянула лотерейный билет. Невеста из бедной семьи, подобрали, отмыли, научили вилкой пользоваться. Спасибо, что взяли.
Только вот банкет оплачен на шестьдесят процентов из фонда моей матери. Который она создала после того, как пятнадцать лет скупала запущенные дома в историческом центре Киева и приводила их в порядок. Семья моего жениха думала, что деньги у Виталика. А он не спорил. Ему было удобно.
А я закрывала на это глаза. Любовь, дура. Любви всегда прощаешь то, за что потом платишь.
Они и знать не знали, что мамино «броварское ателье» — юридическое лицо, которому принадлежит здание на Крещатике. Три этажа. На первом и втором — самые прибыльные бутики холдинга Литвиненко. Аренда не платится уже четыре месяца, есть решение суда.
И они не знали, что я — судебный аудитор, и почти год назад их главный кредитор нанял меня проверить отчётность холдинга «Литвиненко Групп». Тогда я ещё не была помолвлена с Виталиком — мы только начинали встречаться, и на входных документах банка фигурировало название компании, а не фамилии владельцев. Я поняла, чей это холдинг на самом деле, только через два месяца, когда впервые пришла на семейный ужин и увидела на стене фотографию того самого офиса, который проверяла.
К тому моменту я уже собрала половину доказательств. Можно было уйти сразу. Но я решила довести проверку до конца — не потому, что хотела мести, а потому, что не могла оставить дело незавершённым и не была уверена, что банк не наймёт кого-то менее щепетильного, если я откажусь. И где-то внутри я всё ещё надеялась, что ошибаюсь, что цифры сойдутся, что можно будет остаться и с холдингом, и с Виталиком. Свадьбу мы назначили ещё до того, как я увидела первые несостыковки. Отменять её на середине проверки означало бы разрушить всё на одних подозрениях. Я ждала окончательного подтверждения.
Оно пришло утром в день свадьбы: прокуратура открыла дело. Аресты начнутся послезавтра. Через сорок восемь часов холдинг Литвиненко перестанет существовать в том виде, в каком его знал весь Киев.
Виталик под столом сжал моё колено.
— Улыбнись, — пробормотал он. — На нас все смотрят.
Я посмотрела на маму. Она едва заметно качнула головой.
— Не надо из-за меня, — сказала она тихо. — Переживу.
— Нет, — ответила я. — Не надо. Но кое-что я всё-таки должна сделать.
Я встала и взяла микрофон у ведущего.
— Лариса Викторовна, — произнесла я, — Пётр Андреевич. Спасибо за тёплый приём. Мне есть что добавить.
Зал притих. Пётр Андреевич поморщился, будто я собиралась петь. Лариса Викторовна поправила бриллиантовое колье, подарок мужа на тридцатилетие их брака. Кажется, за триста двадцать тысяч евро.
— Я хочу прояснить пару вещей, — продолжила я. — Чтобы не было недомолвок.
Виталик дёрнул меня за рукав.
— Сядь, Лера.
— Сначала о деньгах, — я улыбнулась гостям. — Этот банкет на пятьсот человек обошёлся в девятьсот сорок тысяч гривен. Большую часть оплатил благотворительный фонд «Возрождение», который принадлежит моей матери. А не Виталик, как вы могли подумать из сегодняшнего тоста.
По залу прокатился гул. Лариса Викторовна побелела. Но я ещё не закончила.
— Во-вторых, здание на Крещатике, двадцать пять. Знаете, чьё оно? Нет? А ведь вы каждый день там работаете. Оно принадлежит ателье «Марина». Моей матери. А вы просто не платите аренду.
Теперь в зале стало совсем тихо. Пётр Андреевич встал, отодвинув стул.
— Что ты несёшь? — рявкнул он.
Я достала из маленького клатча сложенный лист.
— Тридцатого числа начнётся принудительное выселение ваших магазинов. Суд вынес решение две недели назад. Вам, кажется, уже приходила повестка, но вы, наверное, забыли передать её своему юристу.
Он шагнул ко мне.
— Да кто ты такая…
— И последнее, — я повернулась к Виталику. — Знаешь, кто я по профессии?
Он нахмурился. Он никогда не спрашивал, чем я занимаюсь. Ему было всё равно, лишь бы красиво сидела рядом.
— Я судебный аудитор. Почти год назад ваш главный банк нанял меня проверить холдинг. Я тогда ещё не знала, что это твоя семья. Узнала — и не ушла с проверки, потому что не привыкла бросать дело на середине.
Лицо Виталика менялось секунда за секундой — от недоумения к страху. Он смотрел на меня так, будто видел впервые за два года.
— Я нашла всё, — сказала я. — Скрытые кредиты на двести сорок миллионов. Двойные накладные. Раздутые оценки по объектам в Вышгороде и Ирпене. Протокол допроса вашему главбуху уже подписан.
Лариса Викторовна вцепилась в край скатерти.
— Ты лжёшь, — прошипела она. — Ты ничего не докажешь.
— Уже доказала. Через сутки состоится заседание, на котором ваш банк подаст на банкротство. А послезавтра придёт и прокуратура.
Я повернулась к маме. Она сидела с прямой спиной, по щекам текли слёзы, но она улыбалась.
— Это моя мама, — сказала я в микрофон. — Она шила мне платья на выпускной, когда у нас не было денег на покупные. Она отказывала себе в кофе пять лет, чтобы заплатить за мою учёбу. И да, она родилась в Броварах. Зато у неё хватило ума купить то здание, в котором ваша семья зарабатывала все эти годы.
Свадебный торт стоял в углу — пятиэтажный, с сахарными розами и золотой посыпкой. Я подошла, сняла обручальное кольцо и положила его в центр верхнего яруса. Оно провалилось в крем на сантиметр.
— Свадьба отменяется, — произнесла я. — Банкет оплачен, так что ешьте на здоровье. Это мой прощальный подарок.
Я сняла туфли — каблуки за весь вечер успели натереть ноги до крови — и пошла босиком через зал, где висели двадцать три хрустальные люстры, держа туфли за ремешки в одной руке. У двери меня ждала мама. Я взяла её за руку свободной ладонью, и мы вышли на ночной Киев — в город, где у неё было здание на Крещатике, а у меня — наконец-то свободная голова.
Через два дня Виталик звонил мне семь раз. Я не взяла трубку.
А через неделю в новостях показали обыск в холдинге. Пётр Андреевич выходил из офиса, прикрывая лицо папкой. Лариса Викторовна сняла своё колье и, кажется, продала его через знакомого ювелира — но вырученных денег не хватило даже на залог.
Мама и я на той неделе поехали в Бровары. Она пекла яблочный пирог, а я наконец-то перебрала документы по зданию на Крещатике. Через месяц туда въехал новый арендатор. Первый платёж пришёл на счёт фонда «Возрождение» — сто шестьдесят восемь тысяч гривен авансом. Это была ровно та сумма, которую Лариса Викторовна в своём тосте не попросила у мамы, но на которую так откровенно намекала.
Я никогда больше не видела семью Литвиненко.
Иногда я прохожу по Крещатику мимо витрины бывшего бутика и вижу своё отражение — уже без кольца, с мамой рядом, которая всё чаще заходит туда просто выпить кофе на первом этаже собственного здания. Мы садимся у окна, заказываем два капучино, и мама режет для меня кусок того самого яблочного пирога, который печёт теперь каждую субботу.
