Сначала была квартира. Точнее — мечта о ней. Я восемь лет моталась по съёмным углам в Харькове: то хозяйка возвращалась из-за границы, то поднимали цену, то соседи сверху устраивали потоп. Двадцать шесть переездов за восемь лет. У меня есть блокнот, где я записывала адреса — на последней странице уже не осталось места, пришлось писать на полях.
И вот в тридцать четыре я наконец купила свою двушку на Алексеевке. Старый фонд, четвёртый этаж без лифта, зато окна во двор, тополь под балконом и котельная рядом — зимой жарко, как в бане. Семьсот тысяч гривен, из них четыреста — кредит под залог этой же квартиры. Одиннадцать лет выплат. Я всё посчитала: если работать на двух работах и не болеть, к сорока пяти буду свободна.
Собак я любила всегда. Но с переездами не получалось — каждая вторая хозяйка морщилась, услышав слово «пёс». Теперь, когда жильё своё, я решила твёрдо: беру. Сначала хотела из приюта, большую дворнягу. Потом подумала — маленькая практичнее. В итоге в моей жизни появился Барсик. Джек-рассел-терьер, три года, бывший цирковой. Его прежние хозяева переехали в Польшу и не взяли — он у них выступал в номере «собака-пирамида», кажется. Мне его отдала знакомая ветеринарша: «Бери, таких энергичных редко берут, а он уже знает, что такое потерять дом».
Барсик действительно оказался с характером. Через два дня после переезда он сожрал мой паспорт. Настоящий, украинский, с пропиской. Я ушла на смену, оставила сумку на полу в прихожей, вернулась — а там конфетти. Обложка уцелела, а страницы с фотографией — в клочья. Восстановление заняло месяц и стоило две тысячи восемьсот. И это я ещё не знала, что главные приключения впереди.
Барсик лает. Не на всех подряд, а избирательно: на почтальонов, на детей на самокатах и на бабу Зою из квартиры напротив. Баба Зоя — это местная власть. Она живёт в нашем подъезде сорок лет, знает, кто кого родил, кто с кем спит и кто сколько зарабатывает. И она с первого дня невзлюбила Барсика. Говорит, он на неё «так смотрит». Ага, джек-рассел на неё смотрит. Он в тот момент, между прочим, на голубя за окном смотрел.
И вот вчера в дверь позвонили. Я открываю — стоит Степан Васильевич, мой квартирный хозяин. Ну, то есть уже не хозяин формально, а председатель правления ОСМД. Мы с ним заключали договор, когда покупала.
Он с порога, без «здравствуйте»:
— У вас собака. Это нарушение.
— С чего вы взяли?
— Зоя Петровна написала заявление. Жалуется на лай в ночное время. Вы знаете, что у нас в доме нельзя держать животных? В уставе ОСМД прописано: квартиры сдаются без права содержания домашних питомцев. Я сам в своё время снимал здесь жильё, тот же пункт был.
Я замерла. Да, в договоре был пункт про животных. Я его читала мельком, перед подписанием, думала — формальность. Ну что за бред, в своей квартире нельзя собаку?
— Степан Васильевич, — говорю. — А если я плачу неустойку? Или как это решается?
Он разводит руками:
— По уставу — предупреждение. Потом штраф в размере трёх прожиточных минимумов. Потом, если не устраните, — принудительное выселение без компенсации. Но это, конечно, крайняя мера. Мы же не звери.
И тут Барсик высунулся из-за моей ноги и гавкнул.
Степан Васильевич позеленел.
— Вот! — тычет пальцем. — Вот он! Немедленно уберите! Я вызываю полицию!
— Это не собака, — говорю я.
— Как это — не собака?
— Это фикус. Комнатное растение.
Степан Васильевич открыл рот, закрыл. Заглянул в квартиру, на подоконник, где у меня действительно стоит большой фикус в кадке.
— А кто тогда сейчас лаял? — спрашивает почти шёпотом.
— Ну как вам сказать… — я наклонилась, подняла Барсика на руки. — Это редкий сорт. Фикус барсикус. Его особенность — звуковая коммуникация. Ну, лает. В смысле, издает звук, похожий на собачий. Опыляется тоже специфически. А ещё ему нужен выгул.
— Какой выгул? Вы гуляете с растением?
— Приходится. Для фотосинтеза. Он без солнечного света чахнет, а дома у меня окна на северо-восток — сами видите. Вот и ходим в парк, на руках или на специальном поводке. Впрочем, поводок — это чтоб не украли. Редкий экземпляр.
— Девушка, — Степан Васильевич снял очки, протёр их о пиджак, снова надел. — Я в этом доме председателем шестнадцать лет. Я видел всякое. Даже фикусы, которые лают. Но чтоб у фикуса был хвост и четыре лапы…
— А это корневая система. Очень развитая.
Барсик в этот момент облизал мне подбородок.
— А это, — я вытерла лицо рукавом, — биологическая особенность. Симбиоз с человеческим микроклиматом. Вы слышали про тихоходок? Вот примерно так.
Степан Васильевич тяжело вздохнул и снял с плеча папку, которую всё это время прижимал к боку.
— Послушайте, — говорит уже другим тоном, усталым. — Я пришёл не ругаться. Давайте по-взрослому: вы убираете собаку, я закрываю глаза на жалобу Зои Петровны. Ну хотите — хомяка заведите, рыбок. А эту… фауну — уберите.
— Не могу, — говорю. — Я за него заплатила две тысячи гривен, договор дарения. Мне его ветеринар отдавала, там всё оформлено.
— Договор дарения на фикус?
— На Барсика.
— Вы противоречите сама себе…
— Это было до того, как я поняла, что он фикус.
Мы стояли в дверях моей квартиры, в подъезде пахло разогретым супом из-за соседской двери, где-то на пятом этаже капал кран. Барсик мирно уснул у меня на руках, свесив лапы, как тряпочный. Степан Васильевич смотрел то на меня, то на него, то на фикус на подоконнике.
— Мне нужно посоветоваться с юристом ОСМД, — сказал он наконец. — Это… нестандартный случай.
— Конечно, — согласилась я. — Только учтите: фикус в уставе не прописан. Про растения там ничего нет. Даже про те, которые лают.
Степан Васильевич ушёл. А у меня внутри что-то сжалось. Всю ночь я не спала: перечитала договор, устав ОСМД, нашла у себя экземпляр, который лежал в коробке из-под чайника. Пункт 14.2: «Содержание домашних животных в помещениях дома запрещено в связи с наличием у жителей аллергических заболеваний, подтверждённых медицинскими справками». Пункт 9.3 договора купли-продажи: «Без письменного согласия ОСМД покупатель не вправе заводить домашних животных». Подписи: председатель, секретарь, печать. Моя подпись — тоже там, я нашла её сразу, будто знала, где искать.
Я лежала и смотрела в потолок. Трещина в углу напоминала карту Крыма. Внизу, у батареи, на своей подстилке из старого полотенца посапывал Барсик. Он вздрагивал во сне, перебирал лапами — гонял кого-то во сне. И я думала: нет, миленький. Мы с тобой восемь лет скитались по чужим углам — и теперь, когда у нас есть свой, я тебя не сдам. Никакому уставу. Никакой бабе Зое. Никакому Степану Васильевичу.
Тем более что у меня уже была ниточка, за которую можно потянуть: пункт про животных — это устав ОСМД, документ общего собрания. А устав можно менять решением того же собрания. Значит, всё упирается не в бумагу, которую подписал когда-то Степан Васильевич, а в то, как проголосуют восемнадцать квартир.
В шесть утра я была на ногах. Вышла с Барсиком на улицу, дошла до круглосуточного «Сильпо» на Натальи Ужвий, купила горшок. Не кадку — а именно декоративный горшок, белый, с надписью «Green Home» по кругу. Потом зашла в цветочный — взяла искусственные листья, три ветки монстеры и полкило керамзита.
Дома я сфотографировала Барсика на паспорт. Он сидел, наклонив голову, одно ухо стояло торчком, другое висело. Потом распечатала фото, вырезала, приклеила на самодельную табличку. Сверху заламинировала скотчем.
На табличке было написано:
«Барсик. Фикус домашний (Ficus barkhenus). Возраст: 3 года. Нужен выгул 2 раза в день. Звуковой полив — не пугайтесь. К уходу неприхотлив, но не переносит одиночества».
Табличку я привязала к горшку леской. Горшок поставила у двери, на коврик. Рядом — поводок, у которого карабин был продублирован кожаным ремешком, чтобы «растение» не выскальзывало. Барсик с любопытством обнюхивал конструкцию.
В полдень раздался звонок в дверь. Я открыла: на площадке стояла баба Зоя собственной персоной. В халате, с вязаной авоськой, в тапках с помпонами. И Степан Васильевич за её спиной, с той же папкой.
— Вот! — баба Зоя ткнула пальцем в Барсика, который высунулся посмотреть, кто пришёл. — Вот эта тварюка мешает всему дому! Лает сутками!
— Зоя Петровна, — говорю. — Перед вами не собака.
— А кто?! — она всплеснула руками. — Волк в овечьей шкуре?
— Перед вами фикус.
Баба Зоя открыла рот. Степан Васильевич за её спиной сделал каменное лицо и подал голос:
— Мы консультировались с юристом. Согласно уставу…
— Согласно уставу, — перебила я, — вы предъявляете претензии к домашним животным. Я не нарушаю. У меня в квартире растения. Живых животных — нет.
— А это?! — баба Зоя дёрнула подбородком в сторону Барсика.
— Это? — я перевела взгляд на собаку. — Это фикус, который прошел адаптацию. Зоя Петровна, вы вообще видели когда-нибудь в нашем доме фикус, который справляет нужду в специальный лоток? А у него — я вам серьёзно говорю — лоток. Да-да, я его приучила. Но это не отменяет того факта, что биологически он — растение.
— Дайте мне очки, — баба Зоя повернулась к Степану Васильевичу. Тот протянул ей свои, в золотой оправе.
Она нацепила, наклонилась к Барсику. Он поднял на неё глаза и стукнул хвостом по полу.
— Хвостом бьёт, — констатировала баба Зоя.
— Корни, — поправила я. — Реакция на сквозняк.
— Какие, к дьяволу, корни?! — взвилась она. — У него морда, нос, уши!
— Фикус ушастый, — я пожала плечами. — Редкий сорт, привозят из Крыма. До оккупации, разумеется.
Степан Васильевич кашлянул и вытащил из папки бумаги.
— Послушайте, — сказал он примирительно, но твёрдо. — Мы можем всю жизнь выяснять, кто у вас там — собака или растение. Но факт остаётся фактом: по уставу, животным здесь не место. И вопрос один: вы устраняете нарушение или платите штраф?
— Штраф? — я подняла бровь. — А вы уверены, что это законно?
— Уверен.
— Тогда давайте проверим.
И я сделала шаг в сторону, приглашая их в квартиру.
Они вошли. Вернее, баба Зоя протиснулась первой, брезгливо подбирая полы халата. За ней — Степан Васильевич, с папкой под мышкой.
Я прошла на кухню, открыла верхний ящик, где лежали документы. Среди них — договор купли-продажи, кредитный договор, страховка. И устав ОСМД.
— Читайте, — я протянула листы Степану Васильевичу. — Пункт четырнадцать, подпункт два.
Он надел вторые очки, на этот раз свои, и углубился в чтение.
— «Содержание домашних животных в помещениях дома запрещено…» — начал он.
— Читайте дальше.
— «…в связи с наличием у жителей аллергических заболеваний, подтверждённых медицинскими справками».
— Вот! — сказала я. — Подтверждённых. У кого из жителей есть справка? У Зои Петровны?
Баба Зоя замерла с открытым ртом. Потом выдала:
— У меня астма!
— Где справка? — спросила я.
— В поликлинике!
— Ну так принесите. Справку, свежую, с печатью. Датированную текущим месяцем. Где будет написано: астма, аллергия на собачью шерсть. Я тогда… — я замолчала и посмотрела на Барсика.
Барсик в этот момент деловито вылизывал заднюю лапу, сидя на коврике у двери. На кухне за моей спиной капал кран — кап-кап-кап, размеренно, как метроном.
— Я тогда… — повторила я, — сяду и подумаю, как нам разойтись по разным углам двора. Есть же санитарные нормы про выгул — расстояние от подъезда, время. Если справка настоящая, я подстроюсь под вашу астму. Но собаку вы у меня не заберёте.
— Хорошо! — баба Зоя хлопнула себя по колену. — Будет тебе справка! И не одна!
И вылетела из квартиры, а за ней, помедлив, ушёл и Степан Васильевич.
Справку она принесла. Через три дня. Целых две: одна — от участкового терапевта, с печатью и подписью; вторая — от аллерголога из частной клиники, с распечаткой анализов. Настоящие, не поддельные. Баба Зоя действительно оказалась аллергиком, и по её виду было видно, что она ждёт не дождётся, когда мне прилетит возмездие.
Степан Васильевич снова пришёл, на этот раз один, без папки, но с телефоном в руке — видимо, чтоб снимать на видео, если я буду буянить.
— Требую устранить животное, — сказал он с порога. — Справки предоставлены. Собака лает. Жители жалуются.
— Жители? — переспросила я. — А сколько именно?
— Три жалобы.
— Покажите.
Он протянул листы. Три жалобы. От Зои Петровны. От её сына Максима, который жил с ней. И от… Степан Васильевич отвернулся, делая вид, что разглядывает мой фикус на подоконнике. От Степана Васильевича Шевченко — да, это была его фамилия. То есть он сам на себя написал жалобу.
— Хорошо, — я глубоко вдохнула. — Справки настоящие, спорить не буду. Аллергия у Зои Петровны есть. Но по уставу это не значит «выселить», это значит — установить порядок, который защищает и её, и меня. Санитарные нормы говорят о безопасном расстоянии и режиме выгула, а не о запрете содержания.
— Это ваша трактовка.
— Это трактовка Государственной жилищной инспекции, — я пошла в комнату и вернулась с папкой, в которой лежали мои документы. Открыла её. — Вот. Заявление о пересмотре пункта четырнадцать-два. Собственник жилья имеет право содержать животное, если это не создаёт угрозы здоровью соседей и не нарушает санитарных норм. Аллергия одного жильца — это основание для регламента, не для запрета всем. Мы можем прописать: выгул на заднем дворе, в стороне от окон Зои Петровны, в определённые часы. Это решаемо без выселения.
Степан Васильевич медленно опустил телефон.
— Вы… вы кто по образованию? — спросил он.
— Бухгалтер, — ответила я. — Но читать умею.
В коридоре было тихо. Только на кухне, в раковине, продолжало капать — кап, кап, кап. Барсик подошёл к Степану Васильевичу и сел, подняв на него морду.
— Гав, — сказал Барсик.
Степан Васильевич посмотрел на него, потом на меня.
— Вы понимаете, что Зоя Петровна этого так не оставит?
— Пусть не оставляет, — говорю. — Я тоже не оставлю. Я хочу жить в своём доме с тем, кого люблю. И если для этого нужно быть фикусом — пусть будет фикус. Он и так знает команду «умри» — в смысле, притвориться палкой.
Степан Васильевич хмыкнул.
— А вы знаете, что в договоре купли-продажи у вас указано: продавец не передаёт право на содержание животных без письменного согласия ОСМД?
Я замерла. Этого я не помнила. Может, потому что покупала через риелтора, а он весил на уши лапшу. Может, потому что читала по диагонали. А может, потому что в пакете документов, который мне тогда всучили, эта бумага лежала между страховкой и актом приёма-передачи, и я её просто не заметила.
— Покажите, — выдавила я.
Степан Васильевич улыбнулся уголком рта и вытащил из внутреннего кармана пиджака согнутый пополам лист.
— Вот. Пункт девять, абзац три. «Без письменного согласия ОСМД покупатель не вправе заводить домашних животных». Ваша подпись? Ваша.
Я взяла лист. Моя подпись. И дата — та самая, когда я выходила из нотариальной конторы, взмокшая от жары, с пакетом документов, счастливая, что вот наконец-то. Барсик тогда ещё жил у ветеринарши, а я ехала в метро и плакала от радости, что у меня будет дом.
— Пункт девять — это условие продавца, — сказала я, возвращая лист. — А устав ОСМД — это документ собрания собственников. И право собственности на квартиру — моё, зарегистрированное, оно выше одностороннего пункта в частном договоре, который никто, кроме продавца, не утверждал. Если общее собрание проголосует «за» — согласие ОСМД будет получено. Именно так, как написано у вас же в пункте девять: «без письменного согласия ОСМД». Значит, дайте мне это согласие получить.
— Так что, — Степан Васильевич сложил лист обратно и спрятал в карман, — будем решать по-хорошему?
Я смотрела на него, на его аккуратный пиджак, на галстук в тон, на то, как он переминается с ноги на ногу на моём коврике. И меня накрыло — не отчаяние, не страх, а холодная, ясная злость.
— Будем, — сказала я.
Повернулась, прошла на кухню, выдвинула ящик, где лежало всё: блокнот с адресами, кредитный договор, страховка, квитанции. Нашла нужную бумагу. Вернулась.
— Вот, — говорю. — Заявление на имя правления. Прошу вынести на общее собрание собственников вопрос о согласии ОСМД на содержание животного по адресу моей квартиры, с установлением порядка выгула, учитывающего аллергию Зои Петровны. Как собственник, я имею на это право. Бюллетени я уже подготовила. Через неделю — собрание.
И я вложила ему в руку пять листов, скреплённых степлером. На первом, вверху, было написано:
«О согласии ОСМД на содержание домашнего животного в квартире №… Вопрос №3: дать письменное согласие ОСМД, предусмотренное п.9.3 договора купли-продажи, на содержание собаки при условии соблюдения санитарных норм и установленного порядка выгула».
Степан Васильевич с минуту стоял, переводя взгляд с бумаги на меня, с меня — на Барсика, который уже улёгся у его ног, как будто они сто лет знакомы.
— Это самоуправство, — сказал он тихо.
— Это демократия, — ответила я. — В нашем доме восемнадцать квартир. Из них шесть — собственники, с которыми вы на короткой ноге. А двенадцать — такие, как я, кто купил жильё и не ходит к вам на поклон. Угадайте, как проголосуют двенадцать?
Он не угадал. Вернее, угадал, но не сказал. Просто развернулся и вышел. И по лестнице застучали его шаги — вниз, вниз, вниз.
А через неделю, на собрании, всё решилось. Пришли все восемнадцать. Даже те, кто обычно игнорировал. Я зачитала своё заявление, показала фотографии Барсика, его ветеринарный паспорт, где в графе «вид» стояло: «собака». Рассказала про справки Зои Петровны и предложила готовый регламент: выгул на заднем дворе, подальше от её окон, до девяти утра и после восьми вечера, без лая в подъезде.
Баба Зоя ворчала, что «это всё фокусы». Её сын Максим сидел в телефоне. Степан Васильевич предлагал «компромисс»: пусть Барсик живёт, но только на балконе. Я спросила, готов ли он сам жить на балконе в январе. Все засмеялись, кроме бабы Зои.
Голосовали вживую, поднятием рук. Десять против трёх. Пятеро воздержались.
Степан Васильевич стукнул молоточком по столу — у него был молоточек, как в настоящем суде, купленный, наверное, на том же базаре, где он берёт галстуки.
— Решение принято, — сказал он сквозь зубы. — ОСМД даёт согласие на содержание животного при соблюдении утверждённого порядка выгула.
Я встала, достала из сумки конверт и подошла к столу, где сидела баба Зоя.
— Это вам, — говорю. Она подняла глаза, прищурилась.
В конверте лежала тысяча гривен и записка. Я написала её ещё ночью, когда не могла уснуть:
«Зоя Петровна, простите, если мы вам мешали. Купите себе воздухоочиститель, от аллергии помогает. Барсика буду выгуливать на заднем дворе, подальше от ваших окон, как договорились».
Она прочитала, сидела так, с бумажкой в руке, а потом сунула конверт в карман халата и буркнула:
— Ладно. Но на лифте с ним не езди.
— Не буду, — пообещала я.
С тех пор мы живём. Барсик по утрам делает круг по заднему двору, обнюхивает лавочку, где по вечерам сидят мужики с пивом, и возвращается домой горшок обнюхать — он его, кажется, до сих пор считает конкурентом. Степан Васильевич при встрече отворачивается, но по крайней мере перестал совать мне бумаги по всякому поводу. А баба Зоя — ну что баба Зоя. У неё теперь новый объект наблюдения: гибискус у подъезда. Говорит, он «как-то подозрительно шелестит», и каждый вечер, поливая его из пластиковой бутылки с отрезанным горлышком, косится на наши окна — проверяет, не гуляет ли Барсик в неурочное время.
А у меня на холодильнике теперь висит бумажка, крупными буквами, маркером:
«Барсик — фикус. Кормить один раз в день. Выгуливать два раза, только на заднем дворе. Одиночество не переносит. Стрелять в него из водяного пистолета — по субботам».
