Я работаю диспетчером на подстанции скорой в Виннице уже девятнадцать лет, и в ту смену, с пятого на шестое октября, мне позвонила женщина — соседка, задыхаясь, будто бежала по лестнице. Голос дрожал, но не от страха за себя.
— У нас на Гагарина, дом двенадцать, собаки. Много собак. Сидят у калитки Степаныча, молчат уже часа два. Свет у него горит третий день, а машина не выезжает.
Я записала адрес, отправила бригаду. Сама бы, наверное, не поверила, если бы не работала здесь столько лет и не слышала уже всякого — и вызовов от соседей, которые «просто на всякий случай», и настоящих трагедий. Но про собак — такого не было ни разу.
Степаныча — Миколу Степановича Гринчука — в нашем районе знала половина улицы. Ему было семьдесят два, вдовец, жил один в старом доме за низким штакетником, держал во дворе старую «Ладу»-универсал, в багажнике которой всегда стоял мешок «Роял Канина» подешевле и пачка сарделек с рынка. Каждый вечер, часов в семь, он выезжал кормить бездомных — на пустырь за автостанцией, к гаражам у железной дороги, под мост на Хмельницком шоссе. Люди говорили: чудной дед, а другие — святой человек. Я сама видела его пару раз, когда он подвозил сбитую собаку в нашу больницу и платил из своей пенсии за уколы, хотя пенсия у него была — три тысячи восемьсот гривен, я потом узнала от соцработницы.
Бригада приехала на Гагарина в двенадцатом часу ночи. Фельдшер Оксана потом рассказывала мне это по рации, пока я сидела за пультом и слушала, как трещит эфир.
— Тут собак штук тридцать, — говорит она. — Сидят вдоль забора, под грушей, у крыльца. Ни одна не гавкает. Стоим — расступаются, как по команде, и опять смотрят на дверь.
Калитка была не заперта, а вот дверь дома — заперта изнутри. Стучали, звали — тишина. И тогда, Оксана рассказывала, один пёс, рыжий, без хвоста, на трёх нормальных лапах, подошёл к порогу, ткнулся носом в щель под дверью и так и остался стоять, прижавшись боком к косяку.
Дверь пришлось вскрывать участковому — благо жил в соседнем доме и оказался рядом с монтировкой. Степаныч лежал в коридоре, у самого телефона на тумбочке — не дотянулся сантиметров тридцать. Инсульт, как потом сказали врачи в областной. Пролежал больше суток, обезвоженный, но живой.
Пока его выносили на носилках, я слышала в рации, как переговариваются ребята: собаки расступились молча, ни одна не полезла под ноги, а рыжий трёхлапый пошёл следом за носилками до самой машины и сел у калитки, когда двери "скорой" захлопнулись.
Я тогда как раз собиралась домой — смена заканчивалась в семь утра, и мне ещё нужно было забрать дочку из садика к девяти. Но задержалась минут на десять, слушая, как фельдшер рассказывает это диспетчеру ночной смены, хотя формально мне уже было положено сдать пост. Просто хотелось дослушать.
Дальше было проще: соседи по улице скинулись — кто сколько может — и на общем собрании двора решили, что пока Микола Степанович в больнице, кормить будут по очереди, по списку, что висел потом три недели приклеенным скотчем к его калитке. А рыжего трёхлапого — того, что ткнулся носом в дверь, — забрала к себе на передержку продавщица из соседнего ларька, Валентина, у которой и своих собак хватало, но она сказала: «Этот пусть у меня перезимует, а там видно будет».
Через месяц Гринчука выписали. Ходил уже с палочкой, речь немного заплетена — но живой. Я видела его один раз в поликлинике, куда он приезжал на процедуры, — он всё расспрашивал медсестру, не забыл ли кто-нибудь насыпать корм у гаражей на Хмельницком шоссе.
Собак с той ночи больше никто целой стаей у его дома не видел. Расходились они постепенно, кто на следующее утро, кто через пару дней. Осталась только Валентинина находка — рыжий трёхлапый, которого она так и не вернула на улицу.
