Карина Ткаченко стояла перед стеклянной дверью автосервиса на Оболонской набережной и в уме считала, сколько раз мыла здесь полы девчонкой. Двадцать шесть лет. Отец, Богдан, умер одиннадцать дней назад, в понедельник, в шесть утра, она не успела доехать из Львова.
На похоронах брат, Виталик, держал её за плечо так крепко, что остался синяк. Говорил, что теперь надо держаться вместе, что отец бы этого хотел. Плакал громче всех. А через три дня позвонил ей в половине десятого вечера и спросил напрямик, когда она перепишет на него свою половину доли в мастерской.
— Некогда сантименты разводить, Карина. Ты всё равно во Львове живёшь, тебе эта мастерская зачем.
Она тогда ничего не ответила. Положила телефон на кухонную столешницу, рядом с чашкой уже остывшего кофе, и смотрела в окно на соседний балкон, где кто-то сушил бельё, хотя шёл дождь. Кухня ещё пахла борщом — накануне варила его для дочки, у той было горло.
Виталик руководил мастерской вместе с отцом пятнадцать лет. Карина после университета уехала, работала бухгалтером в транспортной компании, приезжала на праздники и на день рождения племянницы. Никогда ни на что не претендовала — просто была дочерью, которая уехала, вот и всё.
Проблема началась у нотариуса, когда огласили завещание. Богдан оставил свою долю не сыну, не дочери, а одиннадцатилетней внучке Соне, дочери Карины. В депозите, к выдаче после её совершеннолетия, а до тех пор управлять должен был опекун — нотариус, Григорий Петрович Малюк, а не кто-то из детей.
Виталик побагровел, будто ему влепили пощёчину.
— Это что, шутка? Я тут пятнадцать лет пахал, а он мастерскую записывает ребёнку, которая масло сменить не умеет?
Нотариус только поправил очки и зачитал кусок письма, которое отец оставил вместе с завещанием. Короткое, без прикрас, весь Богдан.
«Виталик, знаю, обидишься. Но я видел, как ты дни до моей пенсии считал, а не часы отработанные. Карина никогда ничего не просила, приезжала даже когда самой было тяжело. Соня вырастет. Пусть у неё будет то, что никто не отберёт».
Виталик вышел из конторы, ничего не сказав, хлопнул дверью так, что секретарша подпрыгнула за столом.
В следующие недели он звонил каждый день. То умолял, то грозился пойти в суд и оспорить завещание, мол, отец «был не в себе», хотя все знали, что Богдан до последнего дня сам вёл учёт мастерской в тетрадке в клетку и помнил цены на запчасти лучше иного механика с дипломом.
Карина не отвечала на сообщения. Не из желания наказать — просто не знала, что сказать брату, который пятнадцать лет держал её на расстоянии, а теперь вдруг захотел быть семьёй.
В октябре, когда в Киеве похолодало и в подъезде уже запахло батареями, пришло письмо от исполнительной службы. Виталик, ещё при жизни отца, взял на мастерскую кредит под залог оборудования, никого не предупредив, чтобы вложиться в новый подъёмник и два дополнительных малярных поста. Вложение не окупилось. По платежам он не платил уже четыре месяца. Долг — почти два миллиона гривен, а мастерская формально теперь наполовину принадлежала одиннадцатилетней девочке.
Карина поехала в Киев тем же поездом, которым ездила на похороны. Соня сидела рядом, с тетрадкой по математике на коленях, и спрашивала, обиделся бы дедушка, что дядя Виталик кричит по телефону. Карина сказала только, что дедушка всегда знал, что делает, и поправила дочке воротник куртки — за окном лило.
Встреча была в конторе нотариуса, за тем же столом, где зачитывали завещание. Виталик пришёл с опозданием на двадцать минут, в куртке, пропахшей моторным маслом, с папкой документов под мышкой.
— Ты должна мне помочь. Если исполнители придут, мы всё потеряем. У тебя там небось сбережения есть, во Львове хорошо зарабатываешь.
— У меня нет двух миллионов, Виталик. И даже если бы были, я не отдам их на погашение кредита, о котором меня никто не спрашивал.
— Это папина мастерская! И твоего отца тоже!
— Папину мастерскую он записал Соне. Не тебе, не мне. И записал именно потому, что знал: ты сделаешь ровно то, что сейчас сделал.
Григорий Петрович открыл папку, достал документ в файле и положил его на середину стола. Опекунский договор, составленный ещё Богданом, с пунктом, что при задолженности одного из совладельцев опекун вправе выкупить его долю по рыночной цене, чтобы защитить имущество несовершеннолетней.
— Ваш отец предвидел такой сценарий, Виталий Богданович. Записал это чёрным по белому два года назад, когда составлял завещание.
Виталик посмотрел на документ, потом на сестру, будто искал в ней союзника. Карина открыла сумку, достала телефон и показала ему экран — банковское приложение, где лежали деньги, предназначенные для совсем другой цели: на выкуп его долга, переведённые тем же утром, согласно условиям опекунского договора, по цене, определённой оценщиком.
— Я закрываю твой кредит, Виталик. Почти два миллиона, сегодня, чтобы исполнители не забрали мастерскую, которая принадлежит твоей племяннице. Взамен я забираю твою долю, согласно этому документу. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Сони, потому что это её наследство, а ты его чуть не спустил.
Виталик открыл рот, хотел что-то сказать, но нотариус уже подвинул ему ручку и второй экземпляр договора о передаче доли. Рука у него дрожала, когда он подписывал, и смотрел он не на сестру и не на документ — смотрел в окно, на парковку, где стояла его машина, купленная в кредит, за который теперь тоже нечем было платить.
Вышел он первым. Дверью не хлопнул. Закрыл её тихо, и это было хуже любого крика.
Через три недели мастерская на Оболонской набережной работала дальше, с новым сменным мастером, старым приятелем Богдана, помнившим его ещё с тех времён, когда они вместе держали маленький шиномонтаж. В воскресенье Соня сидела за тем же столом, за которым когда-то считала счета её мать, выводя ручкой очередные строчки в тетради в клетку. Карина поставила на стол две чашки чая, одну ближе к дочке, а из мастерской доносился голос нового мастера, кричавшего, что подъёмник на втором посту опять надо отрегулировать.
