Меня зовут Оксана Коваль, мне сорок семь, я работаю кассиром в супермаркете «Сільпо» на окраине Житомира — там, где заканчивается город и начинаются дачные кооперативы. В приюте для собак я оказалась случайно, в конце августа, когда завезла туда списанный со склада корм, который магазин отдавал бесплатно вместо того, чтобы выбрасывать.
Заведующая приюта, Галина Петровна, женщина лет шестидесяти с вечно перевязанной бинтом рукой — собаки кусают, привыкла уже, — показала мне вольеры. Молодые псы прыгали на сетку, лаяли, требовали внимания. А в дальнем углу, у самой ограды, где сквозняк тянет с поля, лежал старый пёс.
— Это Барс, — сказала Галина Петровна. — Тринадцать лет. Хозяева сдали, когда переезжали в Польшу, три года назад. С тех пор здесь.
Три года. Я стояла и смотрела, как он даже не поднял голову на звук моих шагов — только повёл ухом.
— Никто не берёт? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— А кто возьмёт старого пса. Люди хотят щенка, чтоб на пробежку с собой, чтоб фотографии красивые. А этому что осталось — год, два. Ветеринар говорит, сердце шумит.
Я не планировала никого забирать. У меня дома и так забот хватало: мама после инсульта, ей нужен уход, я и так разрываюсь между работой и её квартирой на Богунии. Но я присела на корточки у вольера, и пёс всё-таки поднял голову. Посмотрел. Не завилял хвостом, не подошёл — просто посмотрел, будто спрашивал: «А ты тоже уйдёшь, как все?»
Я вернулась через два дня. С поводком.
Галина Петровна оформляла документы минут пятнадцать — у неё сломалась ручка, пришлось искать другую по всему столу, заваленному справками и вакцинными картами. Пока искала, рассказала: Барса приводили смотреть человек десять за три года. Один мужчина даже подержал поводок минуту, потом сказал жене: «Да он еле ходит, зачем нам это» — и уехал на своём «Фольксвагене» с щенком лабрадора на заднем сиденье.
Когда мы наконец вышли за ворота, я открыла заднюю дверь своей «Шкоды-Фабии» тринадцатого года выпуска — машина ровесница собаки, я это заметила и почему-то усмехнулась про себя. Ждала, что он рванёт внутрь, обрадуется свежему воздуху, замашет хвостом. Ничего подобного. Барс сел рядом с машиной на асфальт и просто смотрел на меня снизу вверх.
В этом взгляде было столько всего сразу — усталость, недоверие, и что-то похожее на осторожный вопрос: неужели правда? Неужели домой?
Я присела рядом с ним на асфальт, прямо в новых джинсах, и положила руку ему на спину. Он не отстранился, но и не прижался — просто позволил руке там лежать, будто ему нужно было время осознать, что теперь его никто не отведёт обратно за сетку.
По дороге домой — а ехали мы минут двадцать через центр, мимо Богунии, где как раз перекрывали движение из-за ремонта дороги — он почти не двигался. Сидел на заднем сиденье, глядя в окно на проносящиеся мимо пятиэтажки, на бабушек с сумками у остановки, на рекламный щит нового ЖК за виадуком. Я поглядывала на него в зеркало заднего вида и думала: сколько раз он слышал шаги в коридоре приюта, сколько раз видел новых людей — и каждый раз оставался.
Дома, в моей однушке на четвёртом этаже без лифта, я постелила ему старое одеяло у батареи. Барс обнюхал квартиру медленно, без суеты, будто проверял — надолго ли это. Потом лёг на одеяло и вздохнул так, что я услышала этот вздох через всю кухню.
Первую неделю он почти не ел. Ветеринар, к которому я его отвезла на следующий день, — молодой парень по фамилии Дудник, кабинет у него на Небесной Сотни, — сказал, что сердце действительно шумит, но не критично, и что для тринадцатилетнего пса дело не в болезни, а в том, что он не верит происходящему.
— Дайте ему время, — сказал Дудник. — Такие собаки долго привыкают верить, что их не отдадут обратно.
Я не знала, сколько нам отпущено — год, два, может быть, всего несколько месяцев. Но одно понимала твёрдо: остаток жизни он не проведёт в ожидании за сеткой.
Соседка снизу, тётя Валя, поначалу ворчала — мол, зачем тебе старый пёс, за ним же уход, ветеринары дорогие, а у тебя мать больная. Я не спорила. Просто через месяц тётя Валя сама стала выносить Барсу косточку с воскресного борща, когда мы гуляли во дворе, и говорила соседкам с лавочки: «Вот собака человеческая, спокойная, не то что эти ваши йорки визгливые».
Прошло чуть больше года. Барс до сих пор со мной. Сердце пошаливает, зимой тяжелее ходит по лестнице, я теперь ношу его на руках через два пролёта — весит он двадцать восемь килограммов, и после третьего этажа у меня начинает ломить спину, но это уже привычное дело. Ветеринар говорит, для его возраста и диагноза — редкий случай, что он вообще так держится.
А два месяца назад, разбирая мамины вещи после того, как её перевели в дом для престарелых родственников под Коростышевом — сама она уже не справляется, — я наткнулась в старой коробке на квитанцию из того самого приюта. Оказалось, мама ещё в позапрошлом году переводила туда двести гривен каждый месяц, никому не говоря, — просто увидела по телевизору сюжет про приют и решила помогать, пока могла. Галина Петровна потом рассказала мне, что эти переводы шли на корм для самых старых собак — тех, кого, как и Барса, никто не выбирал первыми. Так что, выходит, задолго до того, как я сама туда попала, мама уже кормила моего будущего пса чужими руками, сама того не зная.
