Я двенадцать лет продаю билеты на международные рейсы с этой автостанции в Ужгороде, и лица пассажиров запоминаю лучше, чем номера рейсов. В основном едут по одному и тому же маршруту: Ужгород — Прага — Вроцлав, работать. Едут молча, с клетчатыми сумками, с термосами кофе на дорогу. А в среду, часов около семи вечера, к окошку подошла женщина лет пятидесяти, и я сразу понял: эта возвращается, а не уезжает.
Звали её, как я потом узнал из паспорта, Галина Дмитриевна Ковач. Билет она брала обратный — Вроцлав — Ужгород, но не через кассу, а по телефону, я только распечатал бронь. Руки у неё дрожали, пока она искала деньги в кошельке, и она уронила мелочь на пол — гривны вперемешку со злотыми. Я нагнулся, помог собрать. Она сказала «дякую» так тихо, будто боялась, что голос подведёт.
Через полчаса, когда автобус уже стоял под посадку, я вышел покурить и увидел её на скамейке у стены. Телефон у неё был включен, и на экране горела фотография — молодая женщина лет тридцати пяти, в больничной палате, с трубками у носа. Галина Дмитриевна не плакала. Она просто держала телефон двумя руками, как держат икону, и водила пальцем по краю экрана, не касаясь фотографии, будто боялась стереть.
Из разговора с водителем автобуса — он тоже её знал, возил не первый раз — я собрал остальное. Дочь Галины Дмитриевны, Оксана, уехала во Вроцлав на заработки семь лет назад, устроилась на упаковочный склад, платили по двенадцать злотых в час. Копила на квартиру в Ужгороде, присылала матери каждый месяц по три тысячи гривен — на лекарства для отца, у него был диабет. Два месяца назад у Оксаны нашли опухоль в лёгких. Стадия, о которой врачи говорят тихо и коротко.
Галина Дмитриевна летала во Вроцлав трижды за эти два месяца — автобусом, потому что самолётом дороже на полторы тысячи гривен, а денег и так уходило на переводчика при враче и на доплату за одноместную палату, чтобы дочь не лежала в общей на восемь коек. В этот раз она приезжала попрощаться. Оксана умерла в ночь на вторник, в двадцать три сорок, в клинике на улице Боровска. Свидетельство о смерти лежало у Галины Дмитриевны в целлофановом пакете вместе с паспортом — она несколько раз доставала его и клала обратно, как будто проверяла, что бумага не исчезла.
У меня смена заканчивалась в восемь, и я торопился — жена ждала с ужином, дочь в тот день сдавала контрольную по украинскому и обещала показать оценку. Но я всё же подошёл к Галине Дмитриевне спросить, не нужна ли помощь с посадкой, есть ли у неё багаж кроме сумки. Она подняла на меня глаза — не заплаканные, а какие-то очень ясные, будто выплаканные уже давно, ещё в больничном коридоре, — и сказала: «Багажу немає. Все, що було в неї, лишила подрузі по общаге. Речі мені не потрібні».
Тело дочери она везла отдельно, ритуальной службой, за счёт страховки, которую Оксана оформила ещё год назад, — предусмотрительная была, работала на двух работах и всё же нашла время на такую бумагу. А сама Галина Дмитриевна ехала автобусом, потому что хотела вернуться в Ужгород раньше катафалка — успеть открыть квартиру, протопить, позвонить в церковь Воздвижения Честного Креста, договориться про панихиду.
Автобус тронулся без четверти восемь. Я смотрел, как он выезжает с платформы, и вспомнил, что весной, когда Оксана в последний раз провожала мать на этот же рейс — тогда ещё была жива, — она подарила водителю коробку конфет «Вроцлавска» для всей бригады, сказала «дякую, що возите маму так дбайливо». Он мне рассказывал об этом с гордостью, будто это была награда.
Через три недели, в конце сентября, Галина Дмитриевна снова пришла к окошку — брала билет уже не для себя. Оформляла доверенность на юриста в Ужгороде, чтобы закрыть банковский счёт дочери в Польше и перевести оставшиеся девятнадцать тысяч злотых на счёт хосписа при больнице, где до этого два года лежал муж, Ковач Иван Андреевич, — тот самый, на чьи лекарства Оксана присылала деньги все эти годы. Отец умер за четыре месяца до дочери, в мае. Она сказала мне об этом, оформляя доплату за перевод документов: «Оксана б хотіла, щоб ці гроші комусь помогли. Не мені вже».
В кошельке у неё, когда она снова доставала мелочь на кассе, лежала маленькая карточка — ламинированная, размером с визитку, с фотографией дочери и датами: 1988–2026. Я заметил на обороте несколько строк, написанных от руки, но читать не стал — не моё дело. Только видел, как Галина Дмитриевна, убирая карточку обратно в кошелёк, коснулась пальцем уголка снимка и застегнула молнию.
Больше она у нашего окошка не появлялась. Водитель говорил, что видел её один раз в церкви на улице Собранецкой, на панихиде по сорока дням, — стояла у свечи и ни с кем не разговаривала. А я до сих пор, когда объявляю рейс на Вроцлав, невольно ищу глазами скамейку у стены — не сидит ли там кто-то, держа телефон двумя руками.
