Марина стояла возле окна с чашкой давно остывшего чая, когда телефон на подоконнике завибрировал третий раз за утро. Она посмотрела на экран — и рука дрогнула так, что чашка звякнула о блюдце.
Игорь Вербицкий заметил это с другого конца кухни, из-за барной стойки, где обычно читал утренние сводки по своим гостиницам.
— Опять не берёшь трубку?
— Поставщик текстиля. Наверное, партия постельного белья задержалась.
Она вышла в коридор их дома на Печерске, зажала телефон плечом и заговорила так тихо, что до Игоря долетела только одна фраза:
— Не оставляй её одну. Я привезу лекарства к обеду, максимум к часу.
Когда Марина вернулась, она полезла в сумку за платком, и на пол чуть не выпала упаковка антибиотиков вместе с бинтами и одноразовыми шприцами. Марина быстро застегнула молнию.
— Ты болеешь?
— Нет. Это для одной женщины из моей волонтёрской группы.
Уходя, она поцеловала мужа в щёку, но глаза отвела — на дорожную сумку, на ключи, куда угодно, только не на него.
Игорь Вербицкий владел сетью отелей «Днипро-Люкс» по всей Западной Украине — бизнес, доставшийся ему от отца, Богдана Вербицкого. Деньги, вес в городе, брак, который все вокруг называли образцовым. Но в то утро он смотрел, как жена садится в свой белый Nissan X-Trail и на выезде из двора зачем-то оглядывается на ворота, будто боится, что кто-то её заметит.
В офисе на бульваре Дружбы Народов его уже ждал отец с папкой на столе. У окна, скрестив руки, стояла Оксана — сводная сестра Игоря, дочь Богдана от второго брака.
— Опаздываешь, — бросил отец.
— Пришёл вовремя, как договаривались.
— Наёмный работник приходит вовремя. Вербицкий приходит раньше.
Игорь сел. Отец раскрыл папку и подвинул к нему фотографию: Марина возле обшарпанной поликлиники в частном секторе, мужчина в белом халате обнимает её за плечи. Снимок сделан издалека, в самый неудачный момент — такой, что можно истолковать как угодно плохо.
— Кто её выследил?
— Важно не это, а то, чем занимается твоя жена.
— Это я сам разберусь.
Богдан хмыкнул сухо, без тепла.
— Я тебя предупреждал: женщина без своих денег рано или поздно найдёт что-то на стороне.
Оксана попыталась вмешаться:
— Пап, одна фотография ничего не доказывает.
Отец заткнул её одним взглядом.
Игорь не доверял отцовским методам ни на грош. Но к вечеру он выяснил, что за последние четыре месяца Марина сняла наличными почти двести десять тысяч гривен и продала браслет с бриллиантами, который он подарил ей на десятую годовщину свадьбы. Он ничего не понимал. Она могла попросить у него любую сумму без объяснений. Больнее всего было не то, что она тратила деньги, — а то, что она предпочла расстаться с украшениями, лишь бы не рассказывать ему правду.
Тем вечером Марина снова уехала. Игорь сел в свою машину и поехал за ней, держась на два корпуса позади. Она заехала в аптеку на Виноградаре, забрала пакет из столовой на Куреневке и повела машину в частный сектор с разбитыми дорогами, где дома жались друг к другу за покосившимися заборами. Остановилась у маленького домика, спрятанного за высохшим кустом жасмина.
Игорь подошёл к окну. Марина стояла на коленях перед пожилой женщиной с седыми, коротко стриженными волосами. Обрабатывала рану на её ноге, рядом на табуретке грелась вода в тазике, а по старому телевизору в углу шли новости с приглушённым звуком.
— Хватит на меня тратиться, — сказала женщина. — Ты уже продала свои украшения.
— Украшения можно вернуть. Жизнь — нет.
— Если Богдан узнает, что ты меня нашла, он разрушит твой брак.
Игорь застыл на месте, услышав имя отца.
Старушка потянулась к тумбочке и достала фотографию: мальчик лет пяти у фонтана на Контрактовой площади. У мальчика была та же родинка над бровью, что Игорь видел каждое утро в зеркале для бритья.
— Игорёк мой, — сказала она, и голос у неё сорвался на последнем слоге.
Игорь толкнул дверь и вошёл. Марина вскочила.
— Кто эта женщина?
— Дай объяснить.
— С каких пор ты её знаешь?
— Четыре месяца.
Он смотрел, как жена мнёт в руках край своей куртки, и не находил слов — только считал про себя эти четыре месяца, раскладывая их на недели, на визиты сюда, на все вечера, когда она уезжала «к волонтёрам».
Старушка попробовала подняться, но ноги подвели, и Игорь машинально шагнул вперёд, подхватил её под локти. От прикосновения она заплакала.
— У тебя всё те же глаза, что у отца.
Он отступил на шаг.
— Моя мать умерла, когда мне было шесть лет.
Женщина с трудом перевела дыхание.
— Так тебе сказал Богдан. Меня зовут Раиса Тимофеевна Гнатюк. Я твоя мать.
Игорь стоял посреди чужой комнаты с запахом лекарств и керосиновой лампы на полке — свет в доме мигал, проводка здесь явно не менялась с советских времён. Марина отступила к окну, будто давая ему пространство, но не сводила с него глаз.
— Этого не может быть, — сказал он. — Отец мне показывал могилу. Каждый год девятого мая мы ездили на кладбище в Пущу-Водицу, клали гвоздики.
— Там похоронена другая женщина, — тихо ответила Раиса Тимофеевна. — Богдан купил себе чужую могилу, чтобы закрыть тебе рот вопросами. Я была швеёй с фабрики на Дарнице, он не хотел, чтобы наследник Вербицких рос с матерью без образования и без гривны за душой.
— Почему вы не искали меня раньше?
— Искала. Тридцать один год назад твой отец дал мне выбор: я исчезаю из твоей жизни навсегда и получаю однокомнатную квартиру на Троещине, или он делает так, что меня посадят по сфабрикованному делу о краже на фабрике. У меня на руках был ты, грудной, три месяца от роду. Я подписала бумаги.
— А квартира? — спросил Игорь. — Где она?
Раиса Тимофеевна усмехнулась одним уголком рта, будто над старой шуткой.
— Через два года после родов у меня отняли и тебя, и работу — на фабрике узнали про суд, уволили без объяснений. Ту квартиру я заложила знакомому за долги, когда болела мать, а потом и вовсе продала за копейки — жить было не на что, а ремонт ноги требует денег каждый месяц. Так и оказалась здесь, у дальней родни, в доме, который вот-вот развалится.
В этот момент в дверях, бледная, застыла Оксана. Она приехала следом за Игорем на своей машине, сама не зная зачем, — просто почувствовала, что вечер сложится не по сценарию отца.
— Я всё слышала, — сказала она тихо.
Раиса Тимофеевна взглянула на неё и покачала головой:
— А тебя, девочка, я вижу впервые. Богдана дочка?
Оксана кивнула и прислонилась плечом к дверному косяку, не решаясь войти дальше.
— Марина нашла меня в интернете, на форуме для швей-пенсионерок, — продолжила Раиса Тимофеевна. — Я писала там про больные ноги и просила совета с лекарствами. Она случайно наткнулась на мой пост, а потом полгода искала подтверждение — искала документы, спрашивала знакомых юристов, ездила в архив роддома на Соломенке. Хотела быть уверена на все сто, прежде чем сказать тебе.
— Почему ты молчала четыре месяца? — спросил он у Марины, уже без злости, только с усталостью в голосе.
— Потому что боялась, что ты не поверишь и решишь, что я всё придумала ради денег. А ещё боялась твоего отца. Ты не представляешь, на что он способен, когда чувствует угрозу своей репутации.
Через два дня Игорь вызвал отца в тот же офис на бульваре Дружбы Народов, но сел не в своё обычное кресло, а на место Богдана — во главе стола. Рядом, впервые без слова в защиту отца, сидела Оксана.
— Я поднял архив роддома, — сказал Игорь и положил на стол папку: свидетельство о рождении с зачёркнутой фамилией матери, старую справку из роддома на Соломенке, расписку Раисы Тимофеевны об отказе от родительских прав под давлением тридцать один год назад.
Богдан даже не притронулся к бумагам.
— Я оградил тебя от нищеты. Ты вырос Вербицким, а не сыном швеи из общежития.
— Ты оградил меня от правды. Это не одно и то же.
Игорь вынул телефон, открыл приложение банка и перевёл со своего личного счёта — не корпоративного, не отцовского — четыреста тысяч гривен на карту Раисы Тимофеевны: на операцию ноги в частной клинике на Печерске и на ремонт дома в частном секторе. Затем позвонил юристу компании и распорядился переоформить один из отельных апартаментов в центре Львова, записанный лично на него, на имя матери — пожизненно, без права продажи третьим лицам, но с правом Раисы Тимофеевны там жить.
— Ты сошёл с ума, — сказал Богдан. — Отдаёшь квартиру бабке с улицы.
— Отдаю квартиру своей матери. — Игорь закрыл папку и встал.
Он вышел из офиса, набрал Марину и попросил заехать за ним — не в резиденцию на Печерске, а в тот самый частный дом за высохшим кустом жасмина. Раиса Тимофеевна как раз снимала с плиты чайник, а на подоконнике в консервной банке из-под кильки густо зеленела мята, которую она сама туда посадила ещё по весне. Игорь взял с полки две треснутые чашки, отёр их полотенцем и поставил на стол — рядом с той, третьей, из которой пила хозяйка дома.
