Работаю в нотариальной конторе на проспекте Миру в Чернигове уже одиннадцать лет. Меня зовут Галина Остапенко, я помощница нотариуса. Повидала разные дела — раздел наследства, заканчивавшийся криком в коридоре, дарственные, подписанные со слезами, договоры, после которых люди уходили и больше никогда не появлялись. Но эту историю запомнила, потому что в тот день собиралась закончить в три — у сына была тренировка по футболу — а задержалась до половины седьмого.
Оксана Ковальчук пришла без записи, в среду, в сентябре. Ей было шестьдесят три года, мешковатый плащ и папка с документами, прижатая к груди, будто кто-то мог вырвать её на улице. Села в приёмной под плакатом рекламы автокредита и ждала, пока нотариус закончит с предыдущим клиентом. Спросила, не подать ли ей воды. Отказалась. Потом передумала и сказала, что всё же да, потому что в горле пересохло.
Из того, что я услышала через приоткрытую дверь кабинета — а слышала, потому что акустика в нашей конторе никудышная, дверь не закрывается плотно после ремонта в прошлом году — выходило, что Оксана двадцать восемь лет держала автомастерскую по кузовному ремонту и покраске на окраине города, по трассе на Новгород-Северский. Мастерскую после мужа, который умер одиннадцать лет назад. Сын, Дмитрий, тридцати семи лет, семь лет работал в мастерской механиком, официально в штате, без доли в деле. Оксана платила ему зарплату, как любому другому работнику — четырнадцать тысяч гривен на руки.
Проблема началась, когда невестка, Карина, взялась вести бухгалтерию мастерской. С виду приятная женщина, раньше работала в банке, разбиралась в бумагах лучше всех в этой семье. И именно она, как я поняла из обрывков разговора, уговорила Дмитрия попросить мать переоформить мастерскую на его имя — "чтобы было ясно, кому всё это принадлежит, пока ничего не случилось". Оксана согласилась. Не сразу, но согласилась. Подписала у другого нотариуса, не у нас, передачу дела сыну ещё в прошлом году, в ноябре.
То, что привело её в нашу контору теперь, в сентябре, было уже другим делом. Дмитрий с Кариной поменяли замки в мастерской. Без предупреждения. Оксана пришла в понедельник утром, как обычно, к семи, чтобы открыть, а ключ не подошёл. Позвонила сыну. Тот сказал, что раз мастерская теперь его, значит, он решает, у кого есть ключи, а мать может "заходить на чай, но не на работу, потому что только мешает клиентам". У неё там был свой кабинет, стол, оставшийся от мужа, фотографии. Не смогла зайти даже за личными вещами.
Пан Величко объяснял ей ровным голосом юриста, которому не впервой видеть такие бумаги: раз дарение уже совершено и подписано, формально нет правовых оснований отменить право собственности на мастерскую — разве что дойдёт до так называемой грубой неблагодарности одаряемого, что придётся доказывать в суде, и долго. Оксана слушала, сжимая папку так, что побелели костяшки пальцев, и я через щель двери видела, как она то и дело поправляет прядь волос за ухом — движение нервное, повторяющееся, будто пыталась спрятаться за этим жестом.
Тогда она спросила о том, чего я не ожидала услышать. Можно ли отменить другое дело — доверенность на её личный банковский счёт, которую она дала сыну три года назад, когда лежала в больнице с воспалением лёгких и кто-то должен был платить по счетам. Она никогда эту доверенность не отзывала. Забыла, или не хотела помнить. А на этом счету, сказала она тихо, сто восемьдесят тысяч гривен — сбережения всей жизни, плюс деньги от продажи квартиры матери в Прилуках два года назад.
Пан Величко сказал, что отмена доверенности — один визит, один документ, можно сделать сразу же, уведомив банк в тот же день. Достал новый бланк, положил перед ней. Часы на стене показывали без двадцати шесть. Оксана долго рассматривала графу для подписи, будто в первый раз видела, как выглядит её собственное имя, напечатанное типографским шрифтом. Потом сказала фразу, которую я запомнила дословно, потому что записала её в блокнот с делами, чтобы не забыть время встречи: "Значит, я могу закрыть ему дверь, которую он мне ещё не закрыл."
Подала ей свою ручку — синюю, шариковую, с логотипом строительной компании, которую кто-то из клиентов забыл на столе ещё летом. Рука у Оксаны не дрожала — это я запомнила, потому что ожидала другого после всего пережитого. Подписала ровным, чётким почерком, помедлив только на последней букве фамилии, будто ставила не подпись, а точку. Попросила копию документа, подула на неё, хотя чернила давно высохли, сложила вдвое и убрала в ту же папку, которую раньше прижимала к груди.
Перед уходом я спросила, успеет ли она сама отвезти уведомление в банк, потому что отделение на Шевченко закрывается в шесть, а было уже без четверти. Сказала, что поедет на такси, потому что автобус как раз не ходит этим маршрутом после ремонта развязки на Гончей. Заплатила за услугу картой, поблагодарила, застегнула плащ до самого горла, хотя на улице было тепло по-сентябрьски, и вышла.
Не знаю, что было дальше с мастерской. Не знаю, заметил ли сын сразу, что деньги перестали быть ему доступны, или только при следующем переводе. Но через три недели Оксана вернулась к нам — на этот раз за копией нотариального акта дарения мастерской, потому что, как она сказала администратору, "адвокат попросил полный пакет документов". На ней был тот же плащ, но теперь она несла папку не прижимая к груди, а держала её сбоку, за угол, как обычную папку с обычными документами. Шла к стойке без остановки, не оглядываясь на дверь кабинета, где когда-то слушала про грубую неблагодарность.
Когда она уходила, я придержала ей дверь. Она сказала только: "Знайте, сын позвонил мне вчера. Первый раз за три недели." Не спросила, о чём они говорили. Это уже было не моё дело. Закрыла за ней дверь конторы и вернулась к бумагам следующего клиента, который ждал уже двадцать минут и явно терял терпение.
