Марина разложила на кухонном столе три конверта с квитанциями и долго смотрела на цифру в углу последнего — за отопление вышло почти три тысячи гривен, а зарплата воспитательницы в детском саду на Оболони не менялась уже полтора года.
— Мам, а мы поедем в воскресенье к бабе Гале? — сын Тимко возился с шнурками кроссовок, не поднимая головы.
— Посмотрим, — ответила она, хотя знала, что бензин до Ирпеня и обратно съест половину той суммы, что она отложила на его новую куртку.
Телефон завибрировал. Звонила сестра, Оксана, из Львова — та самая, что три месяца назад заняла у Марины двенадцать тысяч на ремонт и до сих пор не вернула ни копейки.
— Марин, привет. Слушай, у меня тут ситуация…
Марина уже знала, что будет дальше. Она отодвинула конверты в сторону и села на табурет, готовясь к разговору, который откладывала со вторника.
— Мне нужно ещё немного, — сказала Оксана. — Совсем чуть-чуть, до зарплаты. Тысячи три.
— Оксана, ты мне за прошлый долг ничего не отдала.
— Я помню, помню. Отдам всё сразу, честное слово. Просто сейчас Дане нужны лекарства, а у меня карта заблокирована банком из-за какой-то ошибки, представляешь…
Марина посмотрела на Тимка, который уже забыл про шнурки и с деревянным конструктором строил на полу что-то похожее на мост. Ему нужны были зимние ботинки — старые жали уже месяц, а она всё тянула, надеясь на премию к празднику, которую в этом году, судя по всему, отменили.
— У меня нет трёх тысяч свободных, — сказала она твёрдо, и голос дрогнул только на последнем слове.
— Марин, ну ты чего. Мы же сёстры.
— Именно поэтому я и не буду в третий раз занимать деньги, которые нужны моему ребёнку.
В трубке повисла долгая пауза — там, во Львове, Оксана явно не ожидала отказа. Марина слышала, как на том конце что-то звякнуло — то ли ложка о чашку, то ли ключи брошены на стол.
— Знаешь, ты изменилась, — сказала наконец Оксана. — Раньше ты бы не отказала.
— Раньше я не считала каждую гривну до зарплаты.
Разговор закончился коротким «ладно, пока», без обычных тёплых слов на прощание. Марина положила телефон экраном вниз и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на мост из деревянных деталей, который Тимко наконец достроил и теперь катал по нему воображаемую машинку, сделанную из кубика.
Она встала, взяла с полки жестяную банку из-под печенья, где хранила отложенные купюры, и пересчитала их заново — хотя знала сумму наизусть. Тысяча восемьсот гривен. Этого хватало на ботинки в детском магазине у метро, но не оставалось ни на бензин до Ирпеня, ни на подарок матери.
— Тимко, — позвала она, — а если мы в воскресенье вместо бабы Гали поедем в парк, а потом купим тебе новые ботинки? Настоящие, зимние, с мехом.
Сын поднял голову от конструктора, и в его глазах отразилось не разочарование, а азарт человека, которому предложили выбор поинтереснее прежнего плана.
— А в парке будет каток?
— Будет, — соврала она, ещё не зная, работает ли каток в это время года, но уже решив, что найдёт способ сделать этот день таким, будто в нём нет ни одного конверта с долгами.
В воскресенье они действительно поехали в парк на Троещине. Каток оказался закрыт на профилактику, зато работал прокат санок, и Тимко скатился с горки одиннадцать раз подряд, пока не вымок насквозь и не начал стучать зубами от холода и восторга одновременно. Потом они пошли за ботинками. В магазине у метро продавщица долго искала нужный размер, приносила то одну коробку, то другую, а когда Марина наконец отсчитала купюры до последней гривны, буркнула что-то про «пересорт на складе» и пробила чек без скидки. Марина не стала спорить — просто взяла пакет и вышла, чувствуя, как в кошельке остаётся ровно столько мелочи, что до зарплаты придётся снова экономить на всём, кроме хлеба и молока.
Дома, пока Тимко в ванной с восторгом рассматривал новые ботинки, стоя одной ногой в тазу, телефон на кухне засветился. Сообщение от Оксаны: «Ладно, извини, что напрягла». Марина прочитала его дважды, не находя, что ответить — ни раскаяния в нём не было, ни обещания вернуть старый долг, только сухое закрытие темы, будто разговора утром и не было вовсе.
Она напечатала: «Разберёшься. Спокойной ночи» — и отложила телефон.
Тимко позвал её из ванной показать, как ботинки «скрипят по-настоящему, как у больших». Марина присела на край ванны, потрогала мокрый мех на голенище и сказала, что теперь можно будет ходить на горку хоть каждый день. За окном на кухне тихо гудел холодильник, а в раковине остывал забытый чай — она вспомнила о нём только через час, когда укладывала сына, и вылила его в раковину уже совсем холодным.
