Восемь месяцев назад Оксана Величко ещё вставала в шесть утра, чтобы к семи открыть шиномонтаж на Виноградаре — тот самый, что двенадцать лет назад её муж Тарас купил в кредит, выплачивал по девятьсот гривен в неделю, а потом ремонтировал сам, не спав по трое суток перед сезоном. Теперь Тарас лежал на Байковом, а мастерскую переписал на себя её зять, Роман, муж дочери Марички.
Пахло тогда в подъезде хлоркой — консьержка мыла лестницу каждое утро в половине седьмого, и запах поднимался до третьего этажа, где жила Оксана. По телевизору в этот час шли новости с прогнозом по Днепру, и она слушала их вполуха, накручивая волосы на бигуди, — привычка с восьмидесятых, от которой не смогла отказаться.
Роман появился в их семье шесть лет назад — с виду обходительный, вежливый, всегда помогал донести сумки с Троещинского рынка. Работал автоэлектриком в чужом сервисе, получал по-разному, иногда неделями без заказов. Оксана его не любила и не жаловала особо, но терпела — ради Марички. А потом Тарасу поставили диагноз, и через одиннадцать месяцев его не стало. И вот тогда, ещё на девятый день, Роман сел напротив Оксаны на кухне и сказал спокойно, будто про погоду: мастерскую лучше переписать на него — "чтобы дело не простаивало без хозяина, ты ж, мам, в этом не разбираешься".
Оксана тогда просто кивнула. Не потому что согласилась — потому что не было сил спорить с человеком, который двое суток назад помогал нести гроб.
Документы она подписала через юриста, которого нашёл сам Роман — знакомый, "по-дружески, недорого возьмёт". Маричка стояла рядом, только теребила край свитера, наматывая нитку на палец так, что тот белел. Оксана потом поняла: дочь и не знала толком, что подписывает мать, — Роман всё устроил сам, быстро, ещё до сорокового дня.
Первые месяцы Роман приносил Оксане деньги — по три-четыре тысячи гривен, "с выручки". Потом суммы стали меньше. Потом он вовсе перестал заходить, а на звонки отвечал коротко: "Мам, дело не идёт, аренда съедает всё, клиентов мало". Оксана видела мастерскую своими глазами — проезжала мимо на маршрутке номер 27, и очередь машин стояла у ворот та же, что и при Тарасе.
Соседка по площадке, тётя Люба, у которой во дворе жил хромой кот Персик, как-то сказала за чаем: "Ксеня, а ты в налоговую заглядывала? Там же обороты все видно, если запрос сделать". Оксана тогда отмахнулась — мол, зачем ей это, пусть подавится.
Но в июле, когда пришло письмо из пенсионного фонда с перерасчётом — маленьким, унизительно маленьким, — она достала из шкафа папку, где хранились все бумаги Тараса: техпаспорт на здание мастерской, старый договор аренды земли, квитанции по кредиту, который они с мужем выплатили полностью ещё три года назад. И среди этих бумаг нашла то, о чём забыла сама, — оригинал свидетельства о праве собственности на землю под мастерской. Оказалось, здание Роман переписал, а участок под ним — нет: тот всё ещё числился на Тараса, а после его смерти автоматически переходил в наследственную массу, где Оксана как жена имела свою долю.
Она пошла не к Роману. Она пошла к нотариусу на Минскую, с которым когда-то оформляли завещание Тараса, и подала заявление на выделение обязательной доли — того самого участка земли. Юрист объяснил просто: без земли здание — это просто коробка, которую нельзя ни продать, ни переоформить, ни заложить в банк без её подписи.
Через три недели Роман сам приехал к ней — впервые за полгода без звонка. Стоял в дверях, не проходил, комкал в руках квитанцию из банка. Сказал, что банк отказал ему в кредите под расширение сервиса — на второй пост, на новую яму для развала-схождения, — сказали, документы на землю не в порядке, залог не оформить.
— Мам, ты чего творишь? Это ж дело Тараса Ивановича, ты хочешь его развалить?
— Дело Тараса Ивановича я двенадцать лет своими руками поднимала, — ответила Оксана, не приглашая его сесть. — Пока ты по вечерам с приятелями пиво пил на лестничной клетке, я мужу бутерброды в мастерскую носила в дождь и снег.
Она не кричала. Достала из той же папки заверенную копию заявления нотариусу и протянула ему.
— Земля моя. По закону. Хочешь работать на ней дальше — плати аренду, официально, с договором. Тысяча двести гривен в месяц, как везде в округе платят. Или закрывай дело, я найду других арендаторов.
Роман стоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл, не хлопнув дверью — просто аккуратно её закрыл, что почему-то разозлило Оксану больше, чем если бы он её хлопнул.
Договор аренды он подписал через две недели. Первый платёж пришёл на карту точно в срок, третьего числа.
В воскресенье, ближе к обеду, приехала Маричка с коляской — одна, муж "занят делами". Оксана взяла внучку на руки прямо у порога, не дав дочери даже разуться, и понесла её к окну на кухне, туда, где раньше стояла банка с бигуди. Внизу, по проспекту, как раз проходила маршрутка номер 27, а у ворот мастерской через дорогу выстроилась короткая очередь машин — три или четыре, как и при Тарасе.
— Смотри, Тарасонька, — сказала Оксана, покачивая девочку, — вон дедова мастерская. Работает.
Маричка подошла сзади, обняла мать за плечи и молча смотрела туда же — на очередь у ворот, на маршрутку, скрывшуюся за поворотом. Оксана переложила внучку на другую руку и заметила у неё на запястье крохотную родинку — точно такую же, как была у Тараса, чуть выше локтя, с которой он всегда шутил, что это "особый знак качества".
— Приезжай почаще, — сказала Оксана, не оборачиваясь. — По воскресеньям. Будем её к окну носить, пусть привыкает.
