Запах дыма от яблоневых веток разбудил Оксану раньше будильника.
Она лежала в темноте съёмной квартиры на Осокорках, а нос упрямо твердил: жгут ветки. Кто-то в Киеве в шесть утра жжёт яблоневые ветки — невозможно, немыслимо, но пальцы уже сами тянулись к телефону проверить, не приснилось ли.
Три года назад она уехала из Гнилиці — маленького села под Черниговом, из дома, где остался отец. Уехала после того, как он в очередной раз швырнул на пол тарелку с борщом и сказал, что дочь, которая красит волосы в синий цвет, ему не дочь. Уехала с одной сумкой и твёрдым решением не возвращаться.
Запах не отпускал весь день. Он преследовал её в маршрутке, в офисе на Печерске, где она сортировала накладные для логистической компании за пятнадцать тысяч гривен в месяц. Коллега Аня спросила, почему она третий раз подряд идёт курить на балкон, хотя не курит.
— Просто голова кружится, — соврала Оксана.
Вечером позвонила тётя Галя, отцовская сестра.
— Оксанко, батько в лікарні. Інфаркт. Питає про тебе.
Оксана молчала в трубку так долго, что тётя переспросила, слышно ли её.
— Він же сказав мені не вертатись, — выговорила наконец Оксана. — Тричі роки мовчав. А тепер питає?
— Він і зараз не скаже, що просить, — ответила тётя Галя. — Але я тобі кажу.
Поезд до Чернигова уходил в 21:40 с Южного вокзала. Оксана купила билет за четыреста двенадцать гривен и весь вечер собирала сумку заново — то клала телефонное зарядное, то вынимала, будто от этого зависело, доедет она вообще или в последний момент развернётся у турникета. В вагоне, когда за окном поплыли пригороды, она дважды набирала номер тёти, чтобы спросить, точно ли отец её звал, а не тётя сама так решила, — и оба раза сбрасывала звонок, не дождавшись гудка.
В больнице пахло хлоркой и чем-то казённым, стерильным — полной противоположностью тому запаху из сна. Оксана стояла у двери палаты дольше, чем нужно было, чтобы просто войти: разглядывала номер на табличке, будто он мог измениться, если посмотреть подольше. Отец лежал маленький, высохший, с трубками в носу, и когда увидел её, отвернулся к стене.
— Не приходь, якщо шкода, — сказал он хрипло. — Я не проситиму.
Оксана шагнула назад, к двери, — и остановилась на полушаге, держась за косяк. Потом всё же села на стул возле кровати и достала из сумки то, что купила на вокзальном рынке в Чернигове, — пучок сухих яблоневых веток, срезанных с чьего-то сада на продажу, для растопки печей.
— Тату, ти пам'ятаєш, як ти палив гілки під яблунями восени? Щоб дим ішов через сад.
Отец повернул голову. Их взгляды встретились впервые за три года не как между чужими людьми, а как между теми, кто помнит одно и то же утро двадцать лет назад.
— Від жуків, — сказал он тихо. — Щоб гусінь не лізла.
— Я сьогодні прокинулась від цього запаху. В Києві. Присягаюсь.
Он долго разглядывал пучок веток в её руках, будто это была не растопка с рынка, а кусок их общего двора, перенесённый через сто пятьдесят километров и три года обиды.
— Мати твоя теж так казала, — произнёс он наконец. — Що дим цей — як голос. Кличе, коли треба додому.
Оксана взяла его сухую, в катетерах, руку и сжала — не жестом из книжки, а так, как хватаются за перила на скользкой лестнице.
— Я думала, ти мене прогнав назавжди.
— Я дурний старий, який тарілку об підлогу кинув замість того, щоб обійняти доньку з синім волоссям, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше извинения, чем в любых словах. — Волосся вже не синє.
— Перефарбувала. Два роки тому.
— Шкода. Мені подобалось.
Медсестра заглянула в палату сказать, что время посещений закончилось, но, увидев, как эти двое держатся за руки над пучком сухих веток, тихо прикрыла дверь и ушла делать обход в другую сторону.
Через месяц, когда отца выписали, Оксана взяла отпуск на неделю и приехала в Гнилицю. Они с отцом развели костёр под старой яблоней в саду. Отец подкидывал ветки по одной, неторопливо, будто боялся, что огонь возьмёт всё сразу и запах кончится слишком быстро.
— Гусінь цього року рано пішла, — сказал он, глядя на дым. — Треба було раніше палити.
— Наступного року приїду раніше, — ответила Оксана.
Он ничего не ответил, только подвинул к ней ветку потолще, чтобы подложила сама. Дым поднялся над крышей дома и потянулся через огород к дороге, и Оксана долго смотрела, как он тает в вечернем воздухе, пахнущем октябрём и печным дымом её детства.
