# Мастерская на Раковского
Соломия открыла холодильник в шесть утра и три раза пересчитала пачки — одна упаковка сарделек, полбатона, кефир на самом дне. На двоих. А платила она за продукты уже семь месяцев одна.
Началось всё прошлой зимой, в январе, когда сестра Оксана переехала к ней из Тернополя — «на пару недель, пока не решится с квартирой». Соломия тогда работала администратором в автомастерской на Раковского во Львове, зарабатывала около двадцати двух тысяч гривен, и первое время с радостью тащила на себе всё: аренду однушки на Сихове — восемь тысяч в месяц, коммуналку, продукты. Оксана искала работу, нервничала, плакала по вечерам под сериалы — сестра жалела её, кормила борщом, молчала.
Но недели растянулись в месяцы. Оксана устроилась — сначала в кол-центр, потом ушла оттуда, потом снова искала «что-то по душе». Деньги, которые она зарабатывала, уходили на кофейни возле оперного и подписки на стриминги. А счета за квартиру по-прежнему приходили на телефон Соломии, и оплачивала их она — через приложение банка, глядя, как остаток на карте тает быстрее, чем должен.
За окном в тот вечер, когда всё и случилось, шёл дождь пополам со снегом — типичный львовский март, когда весной ещё не пахнет, зато пахнет мокрым асфальтом и подгоревшим кофе из пекарни на первом этаже. У соседей за стеной играла старая песня Скрябина — они всегда включали её по пятницам, будто ритуал. Соломия сидела за столом с папкой квитанций — раскладывала их по стопкам, как раскладывают карты в пасьянсе, когда сходится или нет.
— Оксана, нам надо поговорить про деньги, — сказала она, не поднимая головы.
Сестра вошла в кухню в наушниках, вытащила один.
— Что опять?
— Не опять. Семь месяцев. Я одна плачу за квартиру и за еду. Восемь тысяч аренда, три — коммуналка, ещё тысяч шесть продукты в месяц выходит. Умножь на семь.
— Ты чего вдруг считать начала? Мы же сёстры.
— Сёстры. Но я не банк.
Оксана фыркнула, достала из холодильника йогурт — из тех, что купила Соломия, — и села напротив.
— У меня сейчас сложный период. Ты же знаешь.
— Знаю. Семь месяцев знаю. — Соломия наконец подняла глаза. — У тебя зарплата в кол-центре была одиннадцать тысяч. Куда она девалась?
— Не твоё дело, куда я трачу свои деньги.
— А куда я трачу свои — это, значит, моё дело, а на еду тебе всё равно надо.
Разговор в тот вечер ничем не закончился — Оксана хлопнула дверью в ванную, включила воду погромче, будто хотела заглушить саму тему. Соломия так и осталась сидеть с квитанциями, слушая, как сосед за стеной в третий раз перематывает тот же куплет Скрябина.
Прошло ещё три недели. Ничего не изменилось — только теперь Оксана заводила разговор первой, каждый раз с новой историей: то собеседование сорвалось, то «токсичный работодатель», то «пока присматриваюсь». Соломия перестала спорить и начала считать иначе — не в уме, а на бумаге, вечерами, доставая с полки папку с квитанциями и внося цифры в таблицу в телефоне.
Развязка случилась в апреле, в субботу, когда пришла квитанция за квартиру на девять с половиной тысяч — подняли тариф на отопление задним числом за март. Соломия распечатала таблицу расходов за семь месяцев на принтере в мастерской, где работала, — заняло два листа А4, — и вечером положила её на кухонный стол рядом с чашкой чая, который остыл, пока она искала нужные цифры.
— Что это? — Оксана взяла листы, пробежала глазами.
— Расчёт. Сто двенадцать тысяч гривен — вот сколько я заплатила за квартиру и продукты за семь месяцев, пока ты «присматривалась». Твоя доля — половина, пятьдесят шесть тысяч.
— У меня нет таких денег.
— Я знаю. Поэтому дальше будет иначе.
Соломия достала из сумки второй документ — распечатанный договор поднайма, который заранее составила у знакомого юриста за отдельную встречу в обеденный перерыв. В нём была прописана сумма, которую Оксана обязана вносить ежемесячно за проживание — три с половиной тысячи гривен, ровно половина от коммунальных и доли в продуктах, — и срок: с первого мая.
— Ты хочешь, чтобы я тебе платила? Родной сестре?
Голос Оксаны сорвался на середине фразы, она отшвырнула листы — они соскользнули со стола и упали под ноги, один лист развернулся текстом вниз. Она не стала его поднимать.
— Я хочу, чтобы ты платила за квартиру, в которой живёшь. Родство тут ни при чём — свет и отопление не спрашивают, кто кому сестра.
— Я думала, ты своя. А ты мне тут договор подсунула, как чужому человеку.
— Я твоя сестра. И я устала быть ещё и твоим банком.
Оксана рванула с вешалки куртку, не попадая в рукав, задела локтем чашку — та качнулась, чай выплеснулся на край стола, на угол упавшего листа. Соломия не бросилась вытирать. Она подняла с пола второй лист, отряхнула его о ладонь и молча положила обратно на стол, придавив кружкой.
— Или подписываешь и остаёшься, или ищешь другое жильё. У меня есть подруга, ей как раз нужна соседка на Замарстинове — там дешевле, четыре тысячи в месяц пополам. Могу дать её номер.
Дверь хлопнула так, что с полки над плитой съехала банка с крупой и ударилась о стену. Оксана ушла ночевать к подруге.
Вернулась она через два дня, под вечер, с сумкой через плечо. Молча прошла на кухню, взяла ручку из стакана на подоконнике и расписалась внизу листа, не читая его заново — она уже знала текст наизусть.
С первого мая на карту Соломии стали приходить переводы — каждое пятое число, три с половиной тысячи, без напоминаний и без сопроводительных сообщений.
В конце августа, в обычную среду, Соломия резала овощи для салата, когда телефон на столе пиликнул. Оксана, вернувшаяся с новой работы — администратором в стоматологии на Личаковской, — потянулась к экрану раньше сестры.
— Пришло, — сказала она, не отрывая взгляда от уведомления, и положила телефон обратно рубашкой вниз. — Хочешь, я сегодня готовлю? У меня оливье из головы не идёт с того ужина у мамы.
Соломия отложила нож, вытерла руки о полотенце, висевшее на ручке духовки.
— Майонез в холодильнике мой. Не жалей.
Оксана фыркнула — почти так же, как весной, но уже без вызова — и полезла за банкой.
