Маркиян не стал звонить. Зачем? Хотел сделать Ирине сюрприз. Рейс на Киев отменили в половине девятого, он сдал билет, взял такси и уже в одиннадцать стоял перед своей дверью на Сыхове. Во Львове моросило, с Ярычевской тянуло мокрым асфальтом и прелыми листьями. Ключ повернулся бесшумно — он сам смазывал замок неделю назад.
В коридоре пахло чужим одеколоном.
Маркиян замер на пороге. Рядом с Ириниными босоножками стояли мужские кроссовки. Не его. Сорок четвёртый размер, белая кожа, брендовые, с красной нашивкой. Таких у него отродясь не было. Он переступил с ноги на ногу, и половица под ним скрипнула.
Из спальни донёсся смех — низкий, мужской. И голос Ирины. Она говорила что-то ласково, так, как говорила ему, когда приезжала к нему в санаторий.
Он попятился. Споткнулся о коврик, схватился за вешалку, куртка соскользнула и упала на пол. Он не стал поднимать. Вышел, прикрыл дверь, на площадке постоял, глядя на облупившуюся краску на перилах, и пошёл вниз. На третьем этаже нога подвернулась на ступеньке. Дальше — вспышка, удар затылком о батарею и темнота.
Очнулся уже в больнице. Гипс, вытяжение, запах хлорки.
— Маркиян, вы слышите? — медсестра поправила капельницу. — Не двигайтесь, у вас перелом лодыжки и сотрясение. Вам повезло, соседка вызвала.
— Повезло, — повторил он, глядя в потолок.
Сосед по палате, дед Емельян, хмыкнул с койки у окна:
— Повезло тебе, хлопче. Бабка наша всю ночь над тобой причитала, як над родным.
Маркиян закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли эти кроссовки. Белые. Сорок четвёртого размера. Стояли у порога, как у себя дома.
Через неделю его перевели в реабилитационный центр за городом, в Моршине. Туда на электричке, потом автобусом. Он снял тумбочку у окна, выложил телефон на авиарежиме и попросил брата привезти только самое необходимое. Никому не говорить, где он.
— И не набирай её, — сказал брат, ставя сумку на пол.
— Не буду.
— Она уже звонила. И маме. И мне.
— Пусть.
Брат уехал. Маркиян остался.
Дни тянулись одинаково: процедуры, коридор, столовая. На костылях он чувствовал себя стариком, хотя ему было тридцать шесть. В зеркало старался не смотреть — оттуда глядел заросший, помятый мужчина с синяками под глазами.
На четвёртый день в столовой к нему подсел сосед из двенадцатой палаты. Степан, бывший учитель физкультуры, сухой как жердь, но взгляд цепкий.
— Здоровеньки, — сказал он, ставя поднос. — Ты новый? Как звать?
— Маркиян.
— А я Степан. Степан Миронович. Раз уж мы оба тут, давай знакомиться. Мне скучно одному жевать гречку.
Маркиян кивнул. Есть не хотелось. Он вяло ковырял котлету, а Степан Миронович рассказывал про минеральные ванны, про процедуры и про то, как его сюда отправила жена — отдохнуть от его характера.
— А ты чего такой побитый? — спросил он вдруг.
— Упал.
— На ровном месте?
— Почти.
Степан Миронович усмехнулся:
— Ну да. Я тоже упал. С велосипеда. Только вот уже третий раз за два года. Жена говорит, что я так намекаю, что хочу, чтобы она меня пожалела.
Маркиян усмехнулся впервые за две недели.
Дальше всё пошло по кругу. Он почти привык к этому ритму: утром зарядка, потом массаж, потом прогулка. На третий день прогулок он увидел её.
Она сидела на скамейке у входа в корпус, красивая, как с обложки: спортивный костюм нежно-розового цвета, ухоженные волосы, лёгкий макияж. Вокруг — запах хороших духов. В Моршине, где пахло хвоей и лечебной грязью, это резало.
— О, — сказал Степан, перехватив его взгляд. — Это Юстина. Из семнадцатой палаты. Приехала с мужем. Ну, как с мужем — он дома, в Днепре, а она тут… лечит позвоночник.
— Позвоночник?
— Ага. Только, по-моему, не свой.
Вечером в холле Юстина сама подошла. Подала ему чашку с чаем — не просил. Улыбнулась:
— Вы Маркиян, да? Мне про вас Степан рассказывал.
— Что рассказывал?
— Что вы очень порядочный. И что у вас глаза грустные.
Маркиян не знал, куда девать чашку. Чай был горячий, обжигал пальцы.
— Это не лечится, — сказал он.
— А что лечится?
— Нога.
— И сердце, — добавила она, глядя ему в лицо. — Если захотеть.
Он не нашёлся что ответить. Юстина улыбнулась, поправила волосы и пошла к лестнице. Степан, сидевший в углу с газетой, подмигнул:
— Вот так и начинается.
— Что начинается?
— Курортный роман. Слышал о таком?
— Слышал. Только мне не до романов.
— Это ты так думаешь. А жизнь, знаешь, она не спрашивает.
Через пять дней Маркиян поймал себя на том, что ждёт вечера, чтобы снова увидеть её в холле. Юстина была лёгкая, звонкая, говорила о пустяках, но слушать было приятно. Она не трогала его прошлое. Ей было интересно, какой он сейчас.
— Пойдёмте на вечернюю прогулку, — предложила она в субботу. — Врач сказал, вам полезны прогулки.
— С вами?
— А с кем же?
Они шли по аллее. Воздух пах хвоей и озоном, где-то за санаторным парком гудели поезда. Маркиян хромал, но старался держать спину. Юстина шла рядом, заложив руки в карманы розовой кофты.
— Вы не жалеете, что приехали сюда? — спросил он.
— Нет. Я давно хотела в Моршин. Мне говорили, тут можно перезагрузиться.
— Перезагрузиться…
— Ну да. Забыть то, что было, и начать сначала.
Она остановилась. Повернулась к нему.
— Маркиян, а вы бы хотели начать сначала?
Он смотрел на неё. В её глазах было что-то такое, отчего внутри потеплело. Он уже открыл рот, чтобы ответить, когда у неё в кармане зажужжал телефон.
— Извините, — сказала она, глядя на экран. — Это муж. Одна минута.
— Муж?
— Да. Он в командировке. Ну, в Братиславе. Мы обычно созваниваемся перед сном.
Она отошла на шаг и заговорила в трубку:
— Да, милый. Всё хорошо. Скучаю. Да, я тоже. Целую.
Маркиян стоял, опираясь на костыль, и смотрел, как она прижимает телефон к уху. «Милый». «Скучаю». У неё был муж. И она при этом гуляла с ним по вечерней аллее.
Когда Юстина положила трубку, он развернулся и пошёл обратно к корпусу.
— Маркиян, вы куда? — крикнула она ему вслед.
Он не ответил.
В палате Степан Миронович уже спал, тихо посапывая. Маркиян сел на кровать. Достал телефон. Отключил авиарежим.
Сообщения посыпались одно за другим. От Ирины — пятнадцать. От мамы — четыре. От брата — три.
Первое от Ирины: «Маркиян, где ты? Поговори. Я всё объясню».
Второе: «Это не то, что ты подумал».
Третье: «Он просто друг. Он помог мне донести сумки».
Маркиян прочитал и набрал номер юриста. Того самого, которого советовал брат.
— Ало. Это Маркиян. Мне нужно оформить развод. Чем быстрее, тем лучше.
Утром в столовой он сел один. Степан уехал на обследование в Дрогобыч. Юстина в столовую не спустилась.
Он пил кофе, глядя в окно. За стеклом качались сосны. К его столику подошла женщина с подносом — невысокая, в сером больничном халате, волосы собраны в пучок. Она поставила поднос, и её стакан с компотом качнулся. Компот выплеснулся на стол.
— Ой! — она схватилась за салфетки. — Простите, я такая неловкая… Сейчас всё вытру!
— Да нормально, — сказал Маркиян, придерживая стакан. — Это всего лишь компот.
— Я сама. Это моя вина.
— Давайте я помогу.
— Нет-нет, у вас нога… сидите.
Она вытерла стол, села напротив. Подняла глаза. Без косметики, уставшая, с лёгкими морщинками в уголках рта.
— Я Анна, — сказала она. — Из триста четвёртой. Меня сюда после операции отправили.
— Маркиян.
— Очень приятно.
Она улыбнулась — просто, без заигрывания. И от этой улыбки ему стало легче, чем от всех курортных красоток.
— А вы что, тоже в реабилитацию? — спросила она.
— Да. Упал с лестницы.
— Бывает. Я тоже всё собиралась, да как-то некогда было. А тут — пришлось. После того как… ну, неважно.
Он посмотрел на неё. В руках она крутила бумажную салфетку.
— Давайте как-нибудь на прогулку выйдем, — сказал он. — Вдвоём.
Анна подняла брови:
— А вам разве можно?
— Врач сказал — нужно.
— Тогда давайте. Только я хожу не быстро.
— Я тоже.
Они встретились в пять у главного входа. Анна надела вязаный кардиган и держала в руках термос с чаем. От неё пахло мятой.
— Принесла травяной, — сказала она. — Здесь холодно по вечерам.
Они пошли по аллее. Маркиян рассказывал ей про Львов, про работу, про то, как когда-то хотел открыть маленькую кофейню на Подзамче. Анна слушала, кивала, смеялась. С ней было просто.
— А почему вы не открыли? — спросила она.
— Деньги копил. А потом… не до того стало.
— Жалко.
— Да. Жалко.
Он не стал рассказывать, что скопленные деньги ушли на квартиру, где теперь стояли чужие кроссовки.
В конце аллеи они сели на скамейку. Анна налила чай в крышку от термоса, подала ему. Пальцы у неё были холодные.
— Спасибо, — сказал Маркиян.
— За что?
— За то, что не спрашиваете.
Она чуть улыбнулась:
— Спрашивать буду, когда сами захотите рассказать.
Через два дня он позвонил Ирине. Набрал номер и слушал гудки. Она сняла на третьем.
— Маркиян? Господи, наконец-то! Где ты? Что с тобой?
— Слушай меня внимательно, — сказал он ровно. — Я подаю на развод.
В трубке стало тихо.
— Что?.. Подожди, мы должны поговорить. Ты не так всё понял. Это был просто…
— Кто.
— Ну… коллега с работы. Он помог мне с карнизом. Зашёл. Ты же сам знаешь, я не могла дозвониться до тебя…
— Поэтому он стоял в моих кроссовках?
— Это не твои кроссовки, это его…
— Вот именно.
Она всхлипнула.
— Маркиян, мы столько лет вместе. Дай нам шанс.
— Я даю тебе неделю. Собери вещи. Ключи оставь у соседки.
— А как же…
Он не дослушал. Сбросил. Заблокировал номер.
Вечером в столовой Анна села рядом с ним.
— Ты звонил ей?
— Звонил.
— И как?
— Всё.
Она кивнула. Не стала обнимать, не стала жалеть. Просто пододвинула ему стакан с узваром.
— Держи. Это от нервов.
Он взял. Выпил. Пальцы дрожали, но он уже знал: это проходит.
Через месяц Маркиян выписался. Гипс сняли, осталась тугая повязка и лёгкая хромота. Брат забрал его из Моршина на старой «Ланосе». Всю дорогу молчали.
У подъезда Маркиян попросил остановиться. Вышел, постоял, глядя на окна своей квартиры на пятом этаже. Окна были тёмные. Рядом с домом валялась пустая коробка из-под пиццы. На лавочке у подъезда сидела соседка с первого этажа, пані Галина, и лузгала семечки.
— О, Маркиян! Вернулся? А мы думали, ты в Киеве остался. Ирка твоя съехала в субботу. С каким-то… ну, ты знаешь. Я ей говорю: «А где Маркиян?» А она: «Да он не приедет уже».
— Приехал, — сказал он.
В квартире пахло пылью и пустотой. Он обошёл комнаты. Вещей Ирины не было. Осталась только её кружка с отбитой ручкой на кухонном столе и забытый фен в ванной.
Маркиян прошёл в спальню. Сел на кровать. Достал телефон.
Сообщение от Анны: «Как добрался?»
Он набрал: «Дома. Позвоню вечером».
Потом открыл приложение банка. Посмотрел на общий счёт. Тридцать шесть тысяч гривен. Он перевёл половину на отдельный счёт. Оформил через приложение запрос на разделение финансов.
Затем нашёл в тумбочке запасной ключ от входной двери. Пошёл в квартиру к пані Галине, попросил отвертку. Вернулся. Заменил замок. Старый положил в пакет и выбросил в мусоропровод.
Телефон зажужжал. Ирина. Он сбросил.
В дверь постучали.
Маркиян открыл. На пороге стоял брат.
— Я принёс твои вещи.
— Спасибо.
Брат прошёл на кухню, огляделся:
— Замок поменял?
— Да.
— Правильно.
Он сел за стол, вертя в руках ту самую кружку с отбитой ручкой.
— Знаешь, я ведь тоже видел. Один раз. У торгового центра. Она садилась в машину к какому-то мужику на «Тойоте». Думал, показалось. Не стал тебе говорить.
Маркиян прислонился к дверному косяку.
— Почему?
— Боялся, что ты не поверишь. Или простишь. А она опять начнёт.
Они помолчали. Маркиян взял кружку, повертел в руках, поставил обратно на стол.
— Оставлю, — сказал он. — Для компота.
Брат улыбнулся.
Через три дня Маркиян сидел в юридической конторе на площади Рынок. Нотариус, женщина в очках, быстро пролистала документы.
— Значит, развод по обоюдному согласию? — уточнила она.
— Да. Обоюдному.
— А квартира?
— Квартира моя. Записана на меня. Ирина согласна. Она уже съехала.
— Хорошо. Тогда подписывайте здесь и здесь.
Маркиян расписался. Ручка скрипнула по бумаге. В этот момент телефон в кармане снова завибрировал. Он знал, кто это. Не стал смотреть.
Выйдя на улицу, он вдохнул холодный воздух. С Рынка тянуло кофе и ванилью. Он набрал Анну.
— Всё, — сказал он. — Подписал.
— Поздравляю, — ответила она. — Или не поздравляю?
— Поздравляй. Так лучше.
— Тогда приезжай.
— Куда?
— Ко мне. В Мукачево. У меня мама сварила бограч. Ты как?
Маркиян посмотрел на серое небо над ратушей.
— Уже еду.
Он зашёл в кафе на углу, взял два кофе с собой и сел в маршрутку. Проезд — двенадцать гривен. Отдал без сдачи.
—
Спустя четыре месяца Анна переехала к нему во Львов. Ещё через полгода они открыли ту самую кофейню на Подзамче. Назвали «Кружка». На вывеске — белая кружка с отбитой ручкой. Проходившая мимо пані Галина сказала, что это как-то несерьёзно. Маркиян ответил, что именно поэтому серьёзно.
Весной во время ремонта в кладовке, за старым шкафом, нашёлся конверт. Внутри — пачка чеков и распечатанная переписка. Ирина покупала билеты в Киев не одна. Тот мужчина, из кроссовок, был не «коллегой». Он вносил половину платы за их общий счёт ещё с ноября. Последний платёж значился за три дня до того, как Маркиян упал с лестницы.
Он перечитал и отдал бумаги юристу. Тот сказал, что этого достаточно, чтобы подать заявление в полицию о мошенничестве. Маркиян кивнул. Потом подумал и забрал один чек — на четыреста восемьдесят гривен. На нём стояла дата: 14 февраля. В тот вечер Ирина говорила, что задерживается на работе.
Он сжёг чек в раковине. Смотрел, как горит.
— Зачем? — спросила Анна, стоя в дверях.
— Чтобы не забывать, — ответил он. — И не возвращаться.
Она подошла и молча убрала пепел в мусор. За окном гудела маршрутка. В квартире пахло свежей краской и свежим кофе.
