Оксана с грохотом закрыла крышку последнего контейнера и швырнула ложку в мойку.
– Тарас, ты вообще видишь, что творится? – она с силой закрутила кран. – Твоя мать уже три недели выносит отсюда еду, как из бесплатной столовой!
Тарас отложил телефон и уставился на стопку пластиковых лотков у плиты.
– И что? Сказала, что берёт на работу. Тебе жалко?
– Сказала! – Оксана с треском защёлкнула защёлку на контейнере. – Вчера утащила половину моего вишнёвого пирога, позавчера – целую кастрюлю борща. Я после смены на ногах не стою, а она…
– Ну, мама одна живёт, – Тарас зевнул. – Может, лень готовить.
– Одна! – Оксана резко повернулась. – Она всегда брезговала моей стряпнёй, говорила, что я пересаливаю. А теперь метёт всё, как после голодовки. И главное – раньше она вообще не приходила в будни! А теперь торчит у нас с двух дня до ночи, играет со Стасиком, а потом складывает в сумку всё, что осталось.
Тарас потянулся в кресле.
– Ну и пусть сидит. Внука видит. Тебе-то что?
Оксана сжала край столешницы. Ей хотелось орать. Но она выдохнула и достала из шкафчика пакет с рисунками сына.
– Ладно. Я к ней съезжу.
– Зачем?
– Отвезу Стасовы каракули и банку кабачковой икры. Мама передала с дачи.
Через час, когда Стас уснул после обеда, Оксана вызвала такси и поехала на другой конец Черновцов, в старый дом на улице Лермонтова.
В подъезде пахло сыростью и жареным луком. На площадке у двери свекрови стоял старый велосипед с обмотанной изолентой ручкой руля, а на перилах сох выстиранный коврик. Оксана позвонила.
Дверь открылась не сразу. Лидия Петровна стояла в проёме в застиранном ситцевом халате, которого Оксана никогда на ней не видела. Под глазами у свекрови залегли тени, ключицы торчали.
– Оксаночка? Ты чого? Я ж не ждала… – она попыталась загородить собой коридор.
– Да я мимо ехала, – Оксана шагнула вперёд. – Стас вам вот нарисовал новую мазню. И икра домашняя. Руки устали, поставлю на кухню.
В квартире стоял запах пыли и пустоты – так пахнет, когда давно не готовили. На кухне было идеально чисто. Ни одной кастрюли на плите, ни хлебницы на столе. Только пустая сахарница с засохшей ложечкой.
Оксана подошла к холодильнику и, будто бы просто убирая банку, потянула дверцу.
На полках сиротливо стояла банка горчицы. Рядом лежал сморщенный, наполовину потемневший лимон. И два контейнера с вчерашними котлетами и макаронами. Один был уже наполовину пуст.
Больше внутри не было ничего. Ни яиц, ни молока, ни куска сыра. Ни единой пачки масла.
Оксана закрыла дверцу и, не оборачиваясь, почувствовала, как сзади дрожит свекровь.
– Я… это… перед отъездом надо было подчистить, чтобы не испортилось, – затараторила Лидия Петровна, пальцами теребя край халата. – Завтра пойду на рынок…
Оксана не ответила. Она заметила на столе пустую упаковку от дорогих таблеток и аккуратно сложенные квитанции за коммуналку с красными цифрами долга.
Всё встало на свои места. Три недели. Ежедневные приходы. Ненасытность. Стыд в глазах.
Она вышла из квартиры, не прощаясь.
Вечером вернулся Тарас.
– Ты была у мамы? – он бросил сумку у порога.
– Там пусто, – Оксана стояла у окна. – В холодильнике – твои вчерашние котлеты и банка горчицы. Всё. Ни хлеба, ни масла. Долг за квартиру за два месяца. И пустая упаковка от лекарств, которые ты сам говорил, стоят как крыло самолёта.
Тарас замер. Потом стянул куртку – одно плечо, другое.
– Бред. У неё же хорошая зарплата. Она старший бухгалтер.
– Она уже не старший бухгалтер, – Оксана повернулась и показала ему экран телефона. На снимке – открытый холодильник свекрови: банка горчицы, лимон и пара контейнеров. – Сам подумай: какая нормальная работа отпускает человека на три недели среди осени? Она либо уволилась, либо её попросили. И теперь голодает, а у нас таскает еду, потому что стыдится попросить.
Тарас запустил пальцы в волосы.
– Собирайся, – отрезал он.
Через сорок минут они стояли у двери Лидии Петровны.
Свекровь открыла сразу. По их виду всё поняла и ссутулилась.
– Простите… я не хотела, чтобы вы знали…
Она опустилась на стул у окна. Тарас присел перед ней на корточки.
– Мам, что случилось?
Лидия Петровна долго не отвечала, руки её теребили бахрому скатерти. Потом выдохнула:
– Меня попросили уйти. Сказали, что пенсионерам пора уступать место молодым. Без выходного пособия. Полтора месяца назад. Я искала работу – не берут с моим возрастом. Пенсию отдала за квартиру, на лекарства ушли все остатки. Осталось… на еду не осталось. Я и ходила к вам. Думала, перебьюсь, пока не найду что-то. Стыдно было, до жути.
Тарас закрыл ладонями глаза.
– Почему ты молчала? Мы же семья!
– А вы? – свекровь подняла покрасневшие глаза. – У вас ипотека, Стасик маленький. Вы каждую гривну считаете. Я не собиралась садиться вам на шею.
Оксана слушала, и у неё в горле стоял ком. Эта женщина, которая всегда приносила им полные пакеты дорогих гостинцев и учила, как правильно жить, целый месяц крошила вчерашние макароны из контейнеров, чтобы не просить у родного сына кусок хлеба.
Тарас резко встал.
– Значит так. Сейчас едем в супермаркет. Забиваем твой холодильник под завязку. И больше я таких фокусов не потерплю. Узнаю, что голодаешь – перевезу к нам насильно.
Свекровь попыталась возразить, но Тарас уже снял с крючка её плащ.
– Руки в рукава. Разговор окончен.
В тот вечер они набили холодильник Лидии Петровны так, что дверца не закрывалась. Мясо, рыба, крупы, сыр, масло, овощи. Тарас сгрёб в корзину всё подряд, не глядя на ценники.
Но Оксана не могла успокоиться. Она помнила те квитанции.
На следующий день, пока Тарас был на работе, Оксана приехала к свекрови одна.
Лидия Петровна сидела на кухне, пила чай с печеньем – свежим, из вчерашнего пакета.
– Оксаночка? – она поднялась.
Оксана достала телефон, открыла банковское приложение.
– Давайте сюда ваши квитанции. Все.
Свекровь растерялась.
– Зачем?
– Оплатим. Не спорьте.
Она взяла бумаги. Долг за свет, за газ, за отопление – всего шесть тысяч восемьсот сорок гривен. Плюс лекарства – ещё три тысячи двести.
Оксана по очереди вводила реквизиты, нажимала «Оплатить». Через десять минут на столе лежали квитанции с печатью «Сплачено».
Потом она перевела на карту свекрови восемь тысяч гривен.
– Это на месяц. На еду и таблетки. Пока вы не найдёте работу или не оформите субсидию. И не говорите, что не возьмёте. Я перевела, деньги уже у вас.
Лидия Петровна уставилась на экран своего телефона, где отобразилось уведомление о зачислении. Губы у неё задрожали.
– Доченька… – она не находила слов.
Оксана убрала телефон в сумку.
– Я видела, как вы мучились. И я бы не простила себе, если бы вы упали в обморок где-нибудь на рынке из-за давления, потому что боялись попросить у нас сто гривен на хлеб. Мы семья. Запомните это.
Она встала, одёрнула рукав куртки.
– И ещё. Завтра придёте к нам на ужин. Без всяких контейнеров. Просто поесть вместе. И так будет каждое воскресенье.
Свекровь опустила голову, прижимая к груди телефон.
Через три месяца Лидия Петровна так и не вышла на работу. Но её холодильник больше не пустовал. Тарас каждую субботу привозил продукты. Оксана исправно оплачивала её коммуналку, занося реквизиты в свой телефон.
Однажды вечером, когда Стас уже спал, Тарас подошёл к Оксане на кухне.
– Спасибо тебе.
– За что?
– За то, что не отмахнулась. Я бы так и думал, что у мамы всё хорошо. А она… она могла бы там…
Он не договорил.
Оксана домыла тарелку и поставила её в сушку.
– Знаешь, твоя мать вчера забрала у нас контейнер с моими голубцами.
Тарас напрягся.
– Зачем? Я же ей в субботу полный багажник привёз!
Оксана улыбнулась.
– Сказала, что я переложила перца, а ей с чаем будет в самый раз. И что нам на ночь такое есть вредно.
Тарас фыркнул и отвернулся, пряча улыбку.
Через полгода, уже весной, Оксана случайно встретила на рынке Светку – дочь давней подруги Лидии Петровны. Светка расплакалась и рассказала: оказывается, никто свекровь с работы не выгонял. Она сама написала заявление, когда узнала, что Светка осталась без мужа с двумя детьми и её не брали никуда. Лидия Петровна просто уступила ей своё место, а всем сказала, что ушла сама. И молчала весь этот год, потому что боялась, что сын осудит её за то, что она отдала хорошую должность чужому человеку, оставив себя без копейки.
