В тот вторник всё валилось из рук не потому, что я устала. Просто в квартире должно было стать идеально — как в операционной, как в гостиничном номере, как на фотографии из каталога, который Лина присылала мне по утрам со словами «вот бы так жить».
Оксана Петровна возвращалась из Португалии. Не в отпуск. Насовсем.
Последний раз я видела её три с половиной года назад, на нашей с Тарасом свадьбе. Она тогда прилетела на шесть дней — а потом снова уехала на консервный завод под Порту. Работала без выходных, снимала комнату с тремя такими же женщинами и каждую неделю звонила по видеосвязи. Я знала про неё всё: чем болела зимой, сколько стоила новая куртка, как звали сеньора, который выдавал пермессо. И при этом совсем её не знала.
Тарас сказал в среду утром:
— Мама будет в пятницу. Встречу с автобуса где-то в одиннадцать. Ты не волнуйся.
Не волнуйся. Легко сказать.
Я отпросилась с работы и в четверг к вечеру начистила кухню так, что из крана, кажется, стало вкуснее литься. Зубной щёткой прошлась по швам между плитками, перемыла холодильник внутри и снаружи, оттёрла ручки плиты, разобрала полку над мойкой. Протёрла подоконник с геранью — листья у неё стали тёмные, пыльные. Тарас звал ужинать — я не пошла.
Комнату Оксаны Петровны я не трогала. Ни декоративную тарелку на крючке, ни стопку книг на тумбочке, ни икону в углу. Только пол протёрла влажной тряпкой и бельё на диване перестелила, расправила складки ладонью. Дверь оставила открытой — пусть проветрится.
Подруги говорили разное. Лина — та вообще как заведённая:
— Ты сошла с ума. Это её квартира. Приедет и будет командовать. Ты там кто? Никто.
Я закрывала за ней дверь и возвращалась в эту комнату. Включала лампу у дивана — старую, с тёплым оранжевым абажуром — и мне казалось, что это не комната, а перископ в чью-то чужую, бережливую жизнь. Сюда не заходили гости. Тарас даже в детстве не всегда пускал сюда друзей.
В пятницу я проснулась в шесть. Дважды проверила, что курица в маринаде — сунула палец в холодный соус из сметаны с чесноком. Переделала всё, что можно было переделать. К десяти испекла шарлотку. Заварила чай — и не выпила.
В половине двенадцатого во дворе хлопнула дверь машины.
Я стояла у окна кухни, смотрела на мокрый от ночной мороси асфальт, на рыжую соседскую собаку, которая дежурила у мусорного бака. Внизу Тарас вытаскивал из багажника большую клетчатую сумку. А рядом стояла женщина в синем плаще — ниже меня ростом, плотная, с короткой стрижкой. Она подняла голову к нашему окну и помахала рукой.
У меня внутри что-то щёлкнуло — не сердце, а скорее диафрагма. Я стояла как приклеенная.
Потом дверь открылась, и в квартиру вошёл сначала запах. Не духов — а чужой страны: смесь стирального порошка, автобуса, железнодорожного вокзала и чего-то неуловимо сладкого, как дешёвый мятный леденец.
— Ну що, дівчата, приймайте! — сказала Оксана Петровна с порога и поставила сумку на пол.
Голос у неё был другой. Хрипловатый. Уставший, но веселый.
Она стащила с ног туфли и сделала два шага по прихожей. Остановилась. Уставилась на пол.
— Ой, слухай, а можна я тут не піду? — спросила она, кивнув на вымытый ламинат. — Це ж як в операційній.
— Ідіть, Оксано Петрівно, — сказала я. — Це для вас і вимито.
— Та я бачу, що для мене. Навіть плінтус блищить. Ти що, з ним чаювала?
Тарас занёс сумку. Оксана Петровна пошла по коридору — сначала в ванную, потому что с дороги. Она долго мыла руки, а я стояла в прихожей и не знала, куда деть ладони.
Она вышла, вытирая руки кухонным полотенцем, которое я постелила чистое именно там, где она, как оказалось, машинально его нашла.
— Хороша вода гаряча, — сказала она. — А в Португалії в нашому будинку бойлер зламався за тиждень до від'їзду. Я милася в сусідки, черга з трьох жінок.
Я накрыла на стол. Не в большой комнате, а на кухне — так казалось душевнее. Достала курицу, салат, нарезала хлеб. Оксана Петровна села, оглядела стол и вдруг выпрямилась:
— Стоп.
Я замерла.
— А хто з тобою стіл накривав? — спросила она.
— Я сама.
— Оце ти все сама? Курку, салат, шарлотку?
— Так.
— А Тарас що робив?
— Ну… він учора трохи пилососив.
— О. Пилососив. Король.
Она откинулась на спинку стула и уставилась на меня. Пауза длилась три удара сердца. У меня онемела поясница.
— Слухай, Натало, — сказала она. — Я не знаю, хто тобі що казав про свекруху. Може, баба з магазину, може, сусідка. Я не відьма. Я жінка, яка п'ятнадцять років мила підлогу в чужих коридорах. А ти тут у моїй квартирі жила, як у своїй. І я хочу, щоб так і далі було.
Я не знала, куда деть глаза. Взяла кувшин с компотом, налила ей. Рука дёрнулась — на скатерть попало несколько капель.
— Оце й усе, — сказала Оксана Петровна, провела пальцем по пятну. — Тепер точно видно, що тут живі люди, а не експонати.
После обеда Тарас ушёл в гараж — у него там с другом какая-то история с бензонасосом. Мы остались вдвоём.
— Покажи, що в моїй кімнаті, — попросила она.
Мы пошли по коридору. Она открыла дверь и остановилась на пороге. Я стояла за её спиной и смотрела на аккуратно заправленный диван, на тёмную полированную тумбочку, на льняную салфетку под лампой.
Оксана Петровна прошла к окну и потрогала штору.
— Нова? — спросила она.
— Ні. Я її прала. Думала, що вона сіра від пилу, а вона просто брудна була. Виявилась блакитна.
— Блакитна, — повторила она. — Я її в дев'яносто восьмому купувала, ще до Тараса.
Она села на край дивана и положила ладони на колени. В окно падал серый октябрьский свет. Я слышала, как на улице проехал трамвай — тот самый, что всегда скрипит на повороте у булочной.
— Ти дитино, — сказала она. — Я думала, що приїду в порожню квартиру, де все стоїть, як десять років тому. А тут є життя. Навіть ця герань на підвіконні, вона ж геть була суха, коли я їхала.
— Я її поливала, — сказала я.
— А знаєш, що герань любить? Вона любить, коли з нею розмовляють. Коли рослині добре, вона пахне. Візьми потри листочок.
Я протянула руку. Растёрла лист между пальцами.
— Ну?
— Пахне.
— Отак і з людьми, — сказала Оксана Петровна. — Людина теж пахне, коли з нею розмовляють.
Вечером, когда Тарас наконец вернулся, Оксана Петровна вышла из своей комнаты с большим альбомом в руках. Старый фотоальбом с чёрными страницами и белыми уголками.
— Сідайте обоє, — скомандовала она. — Будемо дивитись.
Мы сели на диван по разные стороны. Она — в кресло. Открыла альбом на середине.
— Ось тут Тарас у шостому класі. Стоїть із рибою. Він тоді піймав карася і носив його в відрі два дні, щоб усі бачили.
Тарас хмыкнул.
— А ось, — перевернула она страницу, — я біля будинку в Порту. Це вже дев'ятий рік там. Бач, яка я худа? То від роботи.
Мы листали. Она рассказывала про чужие города, про виноградники, про то, как однажды перепутала автобус и уехала в другой город. Я смотрела на её руки — короткие пальцы с широкими ногтями, сухая кожа, белая полоска от кольца, которое она сняла ещё до моего рождения.
Когда альбом дошёл до последней заполненной страницы, Оксана Петровна закрыла его и положила на столик.
— У мене до тебе прохання, — сказала она, глядя на меня.
Я выпрямилась.
— Я хочу, щоб ти відчинила той ящик у шафі.
— Який?
— Верхній. Там коробка від цукерок. Принеси її.
Я поднялась. В комнате Оксаны Петровны было темно. Нашарила выключатель. Открыла шкаф — пахло сухим деревом и старыми газетами. На верхней полке стояла жестяная коробка из-под львовского шоколада, потёртая, с ржавыми краями.
Я принесла её.
Оксана Петровна сняла крышку. Внутри лежали конверты, свёрнутые десятью и двадцатью купюрами, и пожелтевший листок с печатью.
— Отут вісімнадцять тисяч євро, — сказала вона. — Зароблених за п'ятнадцять років. Я їх складала на квартиру Тарасу. На окрему. Щоб ви з ним жили без мене.
Мы с Тарасом молчали. В другой комнате тикал будильник.
— Але я передумала, — сказала Оксана Петровна. — Точніше, вирішила інакше. Окремо ви купите собі самі. А ці гроші — це я хочу залишити в цій квартирі. Зробити ремонт. Нормальний. Щоб кухня була не з сімдесят четвертого року. Щоб ванна оновилася. Щоб двері не скрипіли.
Она подтолкнула коробку к нам.
— Я хочу, щоб ви розпорядилися цим разом. Ти, — вона показала на мене, — і Тарас. Ви тепер сім'я. А я тут просто старша людина.
Тарас почесал подбородок.
— Ну… можна і так, — сказав він.
А я сидела и чувствовала, как в носу неприятно, будто надышалась уксусом. Слёзы подкатывали, но не выходили.
Оксана Петровна заглянула в коробку и достала одну бумажку — десять евро.
— А це, — сказала вона, — моя плата за шарлотку. Бо такої, як у тебе, Натало, в Португалії я за всі п'ятнадцять років не їла.
И положила купюру на скатерть, рядом с моей чашкой.
Я сидела и думала: какой же это странный день. Вроде ничего не произошло. Никто не кричал, не ссорился. Но всё вдруг встало на свои места, как будто в квартире наконец-то передвинули диван и оказалось, что он всегда должен был стоять именно здесь — перпендикулярно окну.
Уже ночью, когда Оксана Петровна легла спать, я стояла у кухонной раковины и мыла чашки. Тарас подошёл сзади:
— Ну що, злякалася?
— Я не боялась.
— А руки чого дрижать?
Я посмотрела на свои руки. Пальцы действительно дрожали — мелко, как стрелка на старых весах.
— Це від тиші, — сказала я. — Тут тепер інакша тиша.
— Краща?
Я не ответила. Посмотрела в окно. Там, во дворе, соседский пёс лежал у подъезда, положив голову на лапы. Наверху, на третьем этаже, в чужом окне цветным пятном горел телевизор. А через дорогу, у трамвайной остановки, стояла женщина с синим пакетом и ждала последний вагон.
Я вытерла руки кухонным полотенцем. Положила его на сушилку. Потом взяла с подоконника герань и перенесла её на обеденный стол — пусть стоит здесь, посреди кухни, где мы теперь будем жить все вместе.
— Гарно, — сказал Тарас.
— Так і буде, — сказала я.
И выключила свет в коридоре.
Утром Оксана Петровна вышла на кухню в моём старом халате. Я его оставила на кресле, а она взяла. Махровый, с капюшоном, с пятном от соевого соуса на подоле.
— Дивись, — сказала вона, — твій халат мені якраз.
— Він ваш.
— Та ні, я ж не забираю. Просто поки звикаю, що вдома.
Она села на табурет и посмотрела на стол. На нём стояла герань, вчерашняя шарлотка под крышкой, пустая чашка и та самая десятка евро — там, где я её оставила.
— А чого ти її не сховала? — спросила Оксана Петровна.
— Потому что это ваша плата за пирог. Пусть лежит. Будет напоминать.
— Про що?
— Про те, що в цьому домі за смачне платять.
Оксана Петровна засмеялась — негромко, раскатисто, как воркует голубь на карнизе.
— Ну все, — сказала вона. — Тепер я точно вдома. Наливай чай, Наталонько.
Я включила чайник. Тот самый, новый, со свистком. И пока он закипал, налила в заварочный чайник заварку и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
