Этой осенью в квартире пахло по-особенному. Сырой штукатуркой после дождей, старой бумагой из кладовки и чуть-чуть — сухими ромашками, которые тётя Валя каждый год заваривала в старом эмалированном чайнике. В субботу она варила борщ и раскладывала его по пластиковым судкам — Оксане с семьёй, соседке Тамаре за то, что та помогает с уколами, и половину — в холодильник, на потом. Соседский кот Василь, облезлый и наглый, сидел на подоконнике и следил, как на плите тихо подрагивает крышка.
Телефон зазвонил, когда она мотала на палец резинку от старого пакета.
— Мам, привет, — голос у Оксаны был какой-то плоский. — Мы на выходные не приедем. У Славки подготовка, а я подрабатываю.
Тётя Валя посмотрела на судки. Три штуки. Она вчера специально встала на час раньше, чтобы успеть на рынок, пока не разобрали молодую свёклу.
— Ну и ладно, — сказала она. — Я Тамаре отнесу.
— Ты не обиделась?
— Нет, доця. Какая обида.
В трубке повисло что-то гулкое, как в подъезде ночью. Где-то вдалеке у Оксаны засвистел чайник. Или не чайник — звук был ровный, противный.
— Мам, тут такое дело, — Оксана набрала воздуху. — Мы думаем переехать. Поближе к Киеву. Славке там школа хорошая, и вообще… В общем, мы, наверное, продадим квартиру.
Тётя Валя промолчала.
— Мам?
— Я здесь, — отозвалась она. — Переезжайте. Вам там лучше будет.
Она сама не поняла, как это вышло. Внутри всё сжалось в маленький тугой комок, а голос — ровный, как будто соседке про кабачки говорит. Оксана ещё что-то говорила про Ирпень, про цены, про то, что «приедем заберём вещи». Тётя Валя кивала и смотрела на кастрюлю. Крышка всё подрагивала.
Ночью она лежала и слушала, как по Городоцкой идёт последний трамвай. Рельсы гудели, как поезд в детстве. Она вспомнила, как Оксана в пять лет тащила с рынка пучок укропа, зажав его, как букет, а потом всю дорогу чихала. Вспомнила, как та прибегала из школы с разбитой коленкой и молча залезала к ней на колени — не плакать, а так, просто посидеть.
Раньше она могла всё починить. Могла заштопать, приложить подорожник, накричать на обидчика в детском лагере. А теперь её дело — судки и ждать, когда позвонит.
Утром она отнесла борщ Тамаре.
— Ну и пусть едут, — Тамара поджала губы. — В столице больше возможностей. А ты что, с ними?
— Нет, — сказала тётя Валя. — У меня тут дом.
— Дура ты, Валя. Дом — это не стены.
Но она уже шла вниз по лестнице. На третьем этаже не горела лампочка, и она ступала по памяти, придерживаясь за тёплые старые перила.
Через месяц Оксана спросила по телефону — почти небрежно, между фразами про погоду и кашель у Славки:
— Мам, а ты за жизнь ничего не покупала? Ну, недвижимость там, счёт какой?
— Была квартира бабушкина. Мы её ещё в девяностые продали. Тебе на операцию, помнишь?
— А, да. Я просто спросила.
Тётя Валя сидела у окна. За окном моросил тёплый ноябрьский дождь. Небо было цвета нестиранной простыни. Она почувствовала, как по спине идёт холодок, будто кто-то открыл в подъезде дверь настежь.
Нет, она не злилась. Она просто вдруг очень ясно увидела Оксану — ту, взрослую, которая стояла между двух дорог и смотрела не вперёд, а куда-то в сторону. Где была та девочка, что тащила укроп? Та девочка, чью макушку она грела ладонью, когда та засыпала на диване под старый телевизор? Неужели эта девочка теперь меряет мать по банковской выписке?
В декабре Оксана приехала одна. Без Славки, без мужа. Натянула свитер с незнакомым логотипом, села на край кухонной табуретки и обхватила себя руками. Тётя Валя гремела кастрюлями, не оборачиваясь.
— Ну? — спросила она.
— Мам, нам не хватает на новый дом. Ты не могла бы… поможешь? Даже не в долг, это же для твоего внука. Для всей семьи.
Тётя Валя выключила плиту. Повернулась. Вытерла руки о передник.
— А квартира ваша? На Городоцкой. Вы её продали?
Оксана заморгала.
— Не продали. Мы её под залог оставили. Ну, чтобы ипотеку на дом в Ирпене дали. И ещё машину кредитную. А теперь проценты выросли, Славка в частной школе, а зарплата у Максима… — она махнула рукой. — Ты не спрашивай, мам. Просто скажи, можешь помочь или нет?
Тётя Валя молчала. На плите остывал борщ. На подоконнике сидел кот Василь и смотрел на Оксану жёлтыми глазами, как на чужую.
— Я тебе вот что скажу, — тётя Валя села напротив. — У меня есть деньги. Ты про них знаешь. Это всё, что я с отцом твоим за двадцать лет собрала. Двадцать лет, Оксанка. Мы с ним на рынке стояли в мороз, и в жару, и когда уже сил не было. Он на эти деньги хотел себе маленький домик под Винницей, к старости. Не дожил.
Оксана опустила голову.
— Мам, я всё верну.
— Не вернёшь. Я знаю, как ты за спиной мужем считаешь. Сначала мои деньги, потом вашу квартиру на Городоцкой продадите, потом и до Ирпеня не доберётесь.
— Ну что ты начинаешь! Да я тебе…
— Нет, — сказала тётя Валя. — Не дам.
Слово упало на пол, как нож. Оксана подняла сумку. Джинсы на ней были узкие, и она долго пыталась влезть в кроссовок, не развязывая шнурков.
— Вот так, да? — спросила она негромко. — Родной дочери ты не поможешь. А потом захочешь, чтобы я к тебе приезжала.
Тётя Валя смотрела на неё — на этот чужой свитер, на острые скулы, на красное пятно на шее, которое появлялось у Оксаны с детства, когда та врала или была готова заплакать.
— Приезжай, — сказала она. — Только не за этим.
Хлопнула дверь. В прихожей упала с крючка лёгкая куртка — Оксанина, старая, забытая ещё с осени. Тётя Валя сняла её с пола, расправила рукава и повесила назад, на крючок.
В январе она узнала, что Оксана взяла кредит в банке. В феврале — что дом в Ирпене оформили, но на свекровь. В марте, когда лёгкий холод уже накрыл город, как влажная вата, она увидела на подъездной двери объявление — срочная продажа трёхкомнатной на Городоцкой. Телефон агента она не стала записывать, просто сфотографировала на старый «Редми». Дома долго смотрела на фото: знакомые обои на балконе, стеклопакеты, которые они ставили с покойным отцом на последние. Два окна выходили во двор, где Оксана в детстве каталась на качелях.
Она позвонила.
— Квартира на Городоцкой, — сказала она в трубку. — Я не покупаю. Я просто хочу узнать, кто продаёт.
Агент, молодой парень с бодрым голосом, назвал фамилию. Тётя Валя записала её на старом квитке от оплаты за газ. Фамилия была не Оксаны. Это была фамилия свекрови.
Вечером она сидела на кухне. На столе стоял чайник, чашка с ромашкой, фотография отца Оксаны в дешёвой рамке. За окном на Городоцкой мигал фонарь. Она взяла телефон и набрала Оксану. Та не ответила. Тогда она написала: «Приезжай. Заберёшь свои вещи».
Оксана приехала в субботу. Тётя Валя открыла дверь и сразу поняла: дочь тоже всё поняла.
— Ты звонила агенту, — сказала Оксана с порога.
— Звонила.
— Ну и что? Ты всю жизнь мне указывала, а сама что сделала? Сидишь и копишь на смерть!
Тётя Валя сняла фартук. Сложила его аккуратно, как простыню. Положила на стул.
— Я не копила, — сказала она. — Я собирала тебе на чёрный день. А ты его устроила.
Оксана вбежала в кухню, рванула дверцу холодильника, схватила бутылку с водой. Пила прямо из горла, кадык ходил ходуном. Потом поставила бутылку на стол и схватила отцовскую фотографию.
— А его не смей трогать, — сказал тётя Валя ровно.
— Он бы мне дал! Он бы всё для меня сделал!
— Он бы врезал тебе, — произнесла тётя Валя, — а потом ночью плакал бы. Потому что ты его дочь, а он тебя так и не научил.
Оксана швырнула фотографию в раковину. Рамка треснула. Тётя Валя не пошевелилась.
— Забирай, — сказала она. — Всё забирай. И шубу мою, и сервиз, который тебе нравился в серванте. И даже кольцо моё, с изумрудом. Всё. Но денег я тебе не дам.
— Почему?!
— Потому что ты меня обманывала с того самого звонка. Не было у тебя никакой ипотеки на дачу. У тебя всё переписано на свекровь, чтобы я не дотянулась в суде. У тебя и сейчас трое на шее: Максим без работы, Славка, а теперь ещё и ты сама. Только я с этого крючка слезла.
Повисла тишина. На столе тихо звякнула чайная ложечка.
— Значит, так, — Оксана отступила к двери. — Ты мне больше не мать. Ты вообще никто. Живи одна. И умирай одна.
Она развернулась, схватила с вешалки своё пальто и побежала вниз. Хлопнула дверь подъезда. Тётя Валя подошла к раковине, достала из неё фотографию. Стекло треснуло по диагонали, но лицо отца было целым. Он смотрел с той самой улыбкой, с какой работал на рынке в мороз.
— Ну что, Семён, — произнесла она вполголоса, — а говорил, у неё глаза мои.
Потом она взяла телефон, нашла в контактах номер, который ей дала Тамара полгода назад, и написала сообщение. Короткое, без злости, без слёз:
«Не надо. Я всё заберу сама».
Назавтра она пошла в банк. Закрыла счёт. Сняла всё до копейки — четыреста двадцать тысяч. Дома разложила деньги по конвертам: один — Тамаре, один — на похоронный, как она всегда говорила, один — в шкатулку для Славки, когда вырастет. И один тонкий конверт — в коробку из-под обуви, на дно, под старые письма.
Через неделю она переоформила свою квартиру на Оксану. Пришла к нотариусу, подписала все бумаги. Потом позвонила Оксане и сказала:
— Ты можешь её продать. Но не раньше, чем я умру. Я так бумагу составила.
И положила трубку.
Оксана перезвонила через минуту. Она плакала в трубку и кричала, что всё вернёт, что не надо так, что она не хотела. Тётя Валя стояла у окна и смотрела, как по Городоцкой идёт трамвай. На стекле было мокро от дождя, и огни расплывались, как масло на воде.
— Мамочка, прости меня…
— Я простила, — сказала тётя Валя. — Только жить с тобой не буду.
Прошло две зимы. Тётя Валя умерла в феврале, тихо, во сне. Оксане позвонила Тамара. В квартире на Городоцкой пахло пылью и засохшими ромашками. На кухне стоял старый эмалированный чайник, а на подоконнике сидел чужой серый кот, как будто ничего не случилось.
Когда разбирали вещи, Оксана нашла коробку из-под обуви. На дне, под старыми письмами, лежал тонкий конверт, а в нём — квитанция. Оплата за коммунальные услуги на ту самую квартиру на Городоцкой, которую она чуть не продала. Платила мать. Все эти два года. За квартиру, которую Оксана хотела отдать за долги.
И записка на полях: «Не дай Бог к нотариусу поедет. Пусть живёт, где родилась».
И рядом — маленькая фотография, та самая, из разбитой рамки. Только трещина была заклеена тонким кусочком скотча.
