Марине было двадцать восемь, и за всю жизнь она ни разу не погладила собаку. Не из принципа — просто в семь лет, у бабушки в Каменском, из-за угла на неё выскочил соседский кобель. Чёрный, лохматый, на цепи, которая оказалась длиннее, чем все думали. Марина упала в лопухи, порвала рукав куртки и орала так, что прибежали с двух соседних дворов. Её даже не тронули. Но с тех пор она двадцать один год переходила на другую сторону улицы, если навстречу вели овчарку, и застывала в лифте, если туда заходили даже с крошечным той-терьером.
Поэтому то, что случилось с ней в конце августа, она до сих пор не может себе до конца объяснить.
В тот вечер она задержалась в бухгалтерии — сдавали отчёт, — и выскочила из маршрутки только в начале десятого. На улице стояла духота после дождя, асфальт ещё дышал теплом, а из открытого окна ближайшей пятиэтажки орал телевизор — шла программа новостей на местном канале. Марина срезала через сквер у ДК, потому что так выходило минут на семь быстрее.
Она почти дошла до выхода со стороны детской площадки, когда услышала звук. Не лай. Что-то другое: сухой скрежет когтей по коре и тяжёлое хриплое дыхание, будто кто-то рядом задыхается.
Она посветила телефоном. На экране — семь процентов заряда.
Пёс висел на красной синтетической верёвке, привязанной к стволу клёна высоко, метра под два. Крупный, песочной масти, с тёмной мордой. Задние лапы едва доставали земли, передние скребли по коре. На морде — намордник. Верёвку намотали на ствол несколько раз и затянули так, что она врезалась в кору. Он не мог ни сесть, ни лечь. Только стоять на кончиках пальцев и держаться.
Марина отступила на шаг. Потом ещё на один. Сердце колотилось где-то в горле, и первая честная мысль была не «надо спасать», а «как бы мне отсюда уйти».
Пёс смотрел на неё. Не рычал, не дёргался. Просто смотрел и хрипел.
— Я не могу, — сказала она вслух. — Я собак боюсь. Я вообще не тот человек.
Пёс заскулил.
Марина позвонила в 101. Там выслушали и сказали, что животные — не к ним, дали номер городского приюта. В приюте не ответили: время позднее. В группе волонтёров во «ВКонтакте» — простите, в Telegram-чате «Днепр. Бездомные животные» — ответили через десять минут: «Машина сейчас занята, будем завтра к обеду. Продержитесь?»
Марина посмотрела на дерево. До завтрашнего обеда оставалось часов четырнадцать.
— Не могу, — написала она.
Узел разбух от вечерней сырости и не поддавался. Марина ковыряла его ключами, сломала ноготь, ободрала костяшки о кору. Верёвка была новая, жёсткая, с пластиковым блеском.
Через дорогу горела вывеска круглосуточного шиномонтажа. Парень лет двадцати в толстовке с капюшоном слушал что-то в наушниках и, когда Марина подбежала, сначала долго не мог понять, чего от него хотят.
— Нож есть какой-нибудь? Что угодно, лишь бы резало.
— Есть. А там что?
— Собака. Привязана. Высоко.
Парень молча взял монтажку с ножом и пошёл с ней. Но метров за пять до дерева остановился.
— Я посвечу, ладно? Я с собаками не очень.
— Я тоже, — сказала Марина.
Она пилила верёвку минуты три. Руки тряслись так, что лезвие дважды соскакивало. Пёс за всё это время не сделал ни одного резкого движения. Стоял, вытянувшись, и дышал ей в щёку через намордник.
Когда последнее волокно лопнуло, он рухнул. Просто сложился на влажной земле и несколько секунд лежал неподвижно, только бока ходили. Потом тяжело поднялся, сделал два шага и упёрся лбом ей в колено.
Марина стояла столбом. Двадцать один год она обходила собак по широкой дуге, а тут замерла на аллее, и чужой тридцатикилограммовый пёс держал голову у неё на ноге, будто имел на это полное право.
— Ну ладно, — сказала она. — Ладно. Только не кусайся.
Приют на ночь взять его не мог — мест не было. Волонтёрка написала: «Передержка появится дня через три-четыре. Если есть куда — забирайте к себе, он явно домашний, воспитанный».
Квартиру Марина снимала на Тополе, у пожилой хозяйки Аллы Григорьевны. В договоре отдельной строкой было написано: без животных. И хозяйка на этот счёт как-то очень доходчиво высказалась при подписании, ещё год назад.
Домой они шли пешком, и пёс держался у её левой ноги так ровно, будто кто-то долго его этому учил. На пятый этаж без лифта поднимался медленно, останавливаясь на каждой площадке и оглядываясь — идти дальше или нет.
В прихожей Марина минут пять собиралась с духом, прежде чем снять намордник. Расстегнула застёжку, отскочила к двери ванной и замерла. Пёс зевнул. Потом выпил целую миску воды. Потом вторую. Потом третью — и уже после этого сел в углу между шкафом и обувной полкой, так, чтобы видеть дверь.
В час ночи Марина написала хозяйке — просто спросить, есть ли поблизости ветклиника, работающая круглосуточно, для галочки, для совести. Через пятнадцать минут пришёл ответ: «Что за собака в квартире? У нас с вами договор. Съезжаете до конца недели».
Марина перечитала сообщение и отложила телефон на подоконник. Пёс всё ещё сидел в углу и следил за каждым её движением одним глазом, не поднимая головы с лап.
Три дня она искала передержку, звонила знакомым, писала в чаты про потеряшек — фото пса, ошейника на нём не было, ни чипа, ни особых примет, кроме шрама над правой бровью, старого, зарощенного. Никто не откликнулся. На четвёртый день позвонила волонтёрка: место в приюте на Игрени освободилось, можно привезти хоть сегодня.
Марина стояла на кухне с телефоном у уха и смотрела, как пёс — она уже звала его Бакс, само прицепилось — лежит на коврике у балконной двери, положив морду на лапы.
— Не привезу, — сказала она в трубку. — Я его оставлю.
Волонтёрка на том конце помолчала.
— У вас же квартира съёмная была, без животных?
— Была, — сказала Марина. — Я уже нашла другую.
Это была не совсем правда — за три дня она успела только посмотреть два варианта, оба дороже на полторы тысячи гривен в месяц. Но, положив трубку, она открыла на телефоне приложение банка, посчитала, что откладывала на отпуск в Затоку, и поняла: хватит на первый месяц новой аренды и залог.
Через неделю она подписала договор на однокомнатную на Победе, ближе к работе, дороже старой на тысячу семьсот гривен. В новом договоре хозяин, дядька лет пятидесяти, сам спросил, есть ли животные, и, услышав про Бакса, пожал плечами: «Лишь бы обои не грыз».
Алле Григорьевне Марина вернула ключи в субботу, отдала залог за месяц вперёд — по договору так полагалось при досрочном съезде. Та стояла в дверях старой квартиры, смотрела, как Бакс сидит у лифта на поводке, и сказала:
— Зря вы так. Из-за собаки — квартиру, деньги.
— Не из-за собаки, — ответила Марина, застёгивая замок на сумке. — Из-за того, что бросить его я не смогла бы. А жить с человеком, который меня за это выгоняет, — тем более.
Она вызвала лифт, и Бакс, не дожидаясь команды, сам зашёл первым и сел у стены, как будто делал это всю жизнь.
