Восемнадцать лет я мою окна маршруток на автостанции в Виннице — на объездной дороге, там, где заправка "ОККО" и рядом ларёк с шаурмой, от которого вечно пахнет чесноком на весь квартал. За эти годы насмотрелась всякого: и водителей, что засыпают за рулём после ночного рейса, и пассажиров, которые за копейку торгуются с кондуктором. Думала, меня уже ничем не удивишь. А потом увидела эту собаку.
Она сидела привязанная бельевой верёвкой к урне возле второй заправочной колонки. Небольшая, рыжеватая, с седой мордой. Рядом — детское одеяльце в мультяшных зайчиках, застиранное так, что рисунок почти стёрся. Было пятнадцатое сентября, среда, обычный будний день. Автобусы шли по расписанию каждые двадцать минут, водители заправлялись, пили кофе из автомата за десять гривен и уезжали. А она оставалась.
Я подошла к ней около половины пятого — уже смеркалось, сентябрьские вечера в Виннице короткие, к пяти похолодало так, что без куртки зуб на зуб не попадает. Собака лежала прямо на асфальте, поджав лапы. Одеяльце сбилось в комок и валялось в стороне — она даже не пыталась на него забраться.
При каждом звуке подъезжающей машины она вскидывалась. Слышит мотор — вытягивает шею, приподнимается на передних лапах, вглядывается. Проезжает мимо — снова опускается. И так по кругу, раз за разом.
— Оксана, ты видела? Возле второй колонки собака сидит.
Моя напарница Галина Петровна, кассирша, которая работает на этой заправке дольше меня, только рукой махнула из окошка.
— С самого утра там. Мужчина какой-то на "фольксвагене" приехал, привязал и уехал. Я думала, за хлебом отошёл.
— С утра?! Сейчас почти пять.
Она посмотрела на настенные часы над кассой и ничего не ответила. А что тут отвечать. Кто станет держать собаку на привязи у заправки целый день, если правда собирается за ней вернуться.
Я взяла из подсобки полбатона колбасы, которую сама принесла на обед, и вынесла ей. Собака понюхала кусок и отвернулась обратно к дороге. Есть ей было не до того. У неё было одно дело на весь день — ждать.
Отвязала верёвку. Она не вырывалась, но и идти со мной не спешила, всё оглядывалась назад, будто боялась пропустить ту самую машину. Взяла её на руки вместе с одеяльцем — весила она с ладонь, кожа да кости под редкой шерстью. Старая уже — седая морда, мутные глаза, дрожащие лапы. Ветеринар потом скажет: около двенадцати лет. Для мелкой породы — почти старушка.
В подсобке она сначала забилась в угол за коробками с чистящими средствами. Пить не пила, есть не ела. Только смотрела на дверь — каждый раз, когда та открывалась, вскидывала голову. Я назвала её Дуся, хотя понятия не имела, было ли у неё уже имя.
На третий день заехал постоянный клиент, дальнобойщик Виктор Иванович, — возит стройматериалы из Хмельницкого. Разговорились, я рассказала про собаку. Он вдруг замолчал, как-то странно на меня посмотрел.
— А хозяина не описывали? Мужчина, лет пятьдесят пять, серый "фольксваген-пассат"?
— Так и есть, серый был, Галина говорила. А что?
— Да просто у нас в селе, в Гнивани, недели две назад старик один умер. Дед Тарасюк. Жил один, собачка при нём была, рыжая такая, мелкая. Сын приезжал хоронить, из Киева. Соседи говорили — собаку он то ли отдать хотел, то ли… В общем, не церемонился.
У меня внутри всё оборвалось. Я вспомнила, как Дуся смотрела на дорогу — не на людей, не на еду, а именно на дорогу, будто знала: если ждать достаточно долго, вернётся тот, кто всегда возвращался. Только он никогда уже не приедет. И сын, видимо, решил, что возиться с собакой умершего отца — лишняя морока, легче привязать у заправки на трассе, где машин много, — авось кто подберёт, а не подберёт, так и не его забота.
Я взяла отгул на два дня и поехала в Гниваны, благо это всего сорок минут от Винницы. Соседка деда Тарасюка, баба Люба, подтвердила: да, собаку звали Рыжик, дед с ней десять лет прожил после того, как жена умерла. Сын забрал из дома документы на землю и на дом, а животное просто вывез и оставил — соседи видели, как грузил в машину.
Я зашла и в сельсовет — хотела понять, что теперь будет с домом деда Тарасюка, ведь там, среди старых вещей на веранде, могла остаться миска Рыжика или поводок, что-то ещё живое из его прежней жизни. Секретарь сказала: сын уже подал документы на вступление в наследство, хочет продавать хату под дачу приезжим, вывозить будет всё через фирму, без разбора. Значит, ничего из дома мне взять уже не удастся. Звонить сыну, устраивать разговоры я не стала — что толку. Поехала домой, в Винницу, к Дусе.
Отвела её к ветеринару на Хмельницком шоссе, сделала прививки — обошлось в тысячу двести гривен, зубы почистили, шерсть подстригли от колтунов. Первую неделю она спала у порога моей квартиры, мордой к двери, как будто и там ждала кого-то. Потом привыкла.
А одеяльце с зайчиками я постирала и оставила — теперь оно лежит в её лежанке на кухне, рядом с батареей.
Через месяц тот самый дальнобойщик Виктор Иванович снова заехал заправиться. Спросил про собаку. Я вывела Дусю на улицу — она уже бегала веселее, шерсть отросла, глаза стали живее.
— Не признал бы, — сказал он. — Другая собака совсем.
Я промолчала. В тот вечер, когда я закрывала подсобку, Дуся встала с лежанки, взяла зубами одеяльце с зайчиками, перетащила его в угол, подальше от двери, и улеглась там, свернувшись клубком, спиной к порогу.
