Я снимаю бабушкин дом в Стрижавке уже второй год — вернулась после развода, будто в детство. Окна выходят на улицу, а через улицу — хата Коваленко. Пять лет никто не жил, ставни заколочены, сад зарос вишнёвыми побегами так, что калитка не открывается. В марте там неделями стояла вода, грязь чавкала под ногами.
А вчера я увидела, как из этой грязи, из-за перекошенного забора, выходят коты. Один, второй, третий. Рыжий, серый с белым пятном, чёрный с надорванным ухом. Вышли не спеша, уверенно — так ходят только к своим.
Я стояла с чашкой остывшего кофе и не могла оторваться. Дед Микола шёл по дороге с полиэтиленовым пакетом в руке. Ноги в резиновых сапогах, на голове старая кепка, выцветшая до белого. Он остановился у хаты Коваленко, нагнулся, высыпал что-то из мисочки. Коты ели. Он смотрел на них, опершись на палку.
Так я впервые его увидела. Потом соседка Светлана сказала: «Это ж наш Микола Григорович. Каждое утро ходит, как на работу. Котов кормит. Люди с него смеются, а ему хоть бы хны».
Светлана — женщина добрая, но любит, чтобы всё было по правилам. Как-то она не выдержала, вышла к нему на улицу, упёрла руки в бока:
— Микола Григорович, ну навіщо ви їх привчаєте? Расплодятся — куда их потом? Дети по домам не хотят брать, а вы ещё подкармливаете!
Дед выпрямился. Мне снизу, с крыльца, было видно, как он обтёр руку о ватник — неторопливо, будто собирался сказать что-то важное. И сказал так тихо, что я скорее угадала, чем услышала:
— Они ж тоже чьи-то были, Света. Просто люди уехали.
Светлана открыла рот и закрыла. Постояла, развернулась, пошла домой. А дед взял пакет и двинулся дальше, к следующей пустой хате.
Я потом долго думала над этими словами. Потому что это правда: когда дом пустеет, остаются не только стены. Остаётся сад, который кто-то сажал. Остаются пионы под окном, которые цветут уже никому. Остаётся лавка у ворот, на которой вечерами сидели. И остаются они — коты, которые не понимают, почему дверь больше не открывается.
Люди разъехались. Кто в Винницу, кто в Польшу на заработки, кто к детям в Киев. Кто-то просто отошёл в мир иной, а хата так и стоит — с остановившимся ходиком на стене и занавесками, выгоревшими на солнце.
А животное не знает этого. Кот приходит к порогу, садится и ждёт. Вчера тут была хозяйка, гладила по спине, наливала молоко в блюдце. А сегодня — заколоченные ставни. И завтра так же. И он всё равно приходит, потому что не умеет иначе.
К таким хатам дед Микола и ходил. Сам он считал, что ничего особенного не делает.
— Та яке там важко, — говорил он, когда я набралась смелости спросить. — Прошёлся, ноги размял. Мне ж на пенсии сидеть вредно.
Хотя было видно: ноги у него уже не те. Идёт, ступает тяжело, в ноябре, когда дорога раскисла, сапоги вязнут. А он всё равно идёт. Утром, в семь, ещё темно. В любую погоду.
Жена его, Вера, выходит к калитке и крестит вслед. На улице качает головами: «Совсем старый с ума сошёл — каждый день к котам».
А дед идёт. И коты ждут.
Однажды я проснулась от крика. Глянула в окно: у двора Миколы стояла чёрная «Тойота» с киевскими номерами. Сын Андрей приехал. Я его раньше видела пару раз — высокий, с дорогой курткой, всегда торопится. В тот день он стоял у калитки и кричал так, что слышно было через дорогу:
— Ты на котов тратишь больше, чем на лекарства! Я тебе что, деньги переводю, чтобы ты пшено этим тварям варил?
Дед сидел на лавке, крутил в пальцах пустую мисочку. Не отвечал.
Андрей сорвался на фальцет:
— Дом гниёт! Шифер протекает! Тебе скоро жить негде будет, а ты о котах думаешь! Забери я тебя в Киев — и весь разговор. Там врачи, там уход. А тут что? Помрёшь — и не заметит никто!
Дед поднял голову. Мне из-за забора было видно только, как он поправил кепку.
— Не помру, — сказал он тихо. — Пока коты ждут.
Сын плюнул, сел в машину, газанул по луже. Я стояла у окна, прикусив губу. Понимала: это начало.
Через неделю соседка Светлана принесла новость. Я вышла к ней на лавочку, она тараторила вполголоса, оглядываясь:
— Андрей-то из Киева раза два звонил в сельсовет. Интересовался, как отца проверить… ну, на вменяемость. Говорит, старик неадекватный: с котами разговаривает, деньги на корм спускает. Хочет опеку оформить и дом в порядок привести. А «привести в порядок» — это продать, я тебе точно говорю.
У меня внутри всё оборвалось. Я не знала деда близко, но видела, зачем он каждое утро выходит на улицу. Это не причуда. Это жизнь, которая ещё цепляется за него.
На следующий день я пошла в магазин «Продукти» на углу. Дед Микола стоял у полки с молоком, держал пакет и читал ценник — будто решал, потянет или нет. Я встала рядом, сделала вид, что выбираю хлеб.
— Микола Григорович, — не выдержала я, — а правда, что сын хочет вас в город забрать?
Он спокойно положил молоко в корзину.
— Правда. Говорит, я тут пропаду.
— А вы?
— А я тут живу. И они тут живут. Кто им без меня будет кашу варить?
Я хотела сказать: «Но он же ваш сын». Не сказала. Потому что видела: дед всё понимает. Просто у него правда другая.
Через две недели Андрей приехал с бумагами. Я видела, как он вышел из машины с папкой под мышкой, уверенный, с таким выражением, будто всё уже решено. Зашёл во двор. Я стояла у своего забора, делала вид, что поправляю калитку.
Дед вышел на крыльцо. В руках у него тоже была папка.
— Заходи, — сказал он сыну. — Разговор есть.
Они сели за стол во дворе, под старой яблоней. Я не должна была подслушивать, но ветер дул в мою сторону, а голос Андрея звенел.
— Папа, хватит этого цирка, — начал он, бросая на стол бумаги. — Вот документы из суда. Я подаю на опеку. Мне нужно только заключение врача, что ты не способен сам вести дела. Ты же понимаешь, что я это сделаю? Ради тебя же.
Дед поправил папку на коленях. Открыл её. Достал лист, развернул.
— А я, сынок, уже сделал, — сказал он. — На прошлой неделе был у нотариуса в Виннице. Оформил завещание.
Андрей замер с открытым ртом.
— Чего?
— Дом этот оценён в один миллион четыреста тысяч гривен. По закону твоя обязательная доля — триста пятьдесят тысяч. Получишь их, когда придёт время. Остальное — на счёт благотворительного фонда защиты животных. Я всё оформил, вот копия.
Он положил лист на стол. Андрей схватил его, начал читать. Я видела, как у него побелели пальцы на уголке бумаги.
— Ты… ты спятил, — прохрипел он. — Родному сыну… из-за каких-то бездомных котов…
Дед не повысил голос. Он провёл ладонью по столу, смахнул упавший лепесток яблони.
— Эти бездомные коты, Андрей, ждут меня каждое утро. А ты нет.
Андрей вскочил. Смял копию, швырнул на землю.
— Да гори оно всё! Сиди тут со своими тварями!
Он вышел, хлопнул калиткой так, что петля загудела. Сел в машину, газанул. Ком земли вылетел из-под колёс.
Дед посидел ещё немного, глядя на смятую бумагу. Потом нагнулся, поднял её, разгладил об колено. Сложил. Убрал в папку.
Встал, взял пакет.
Я не выдержала, вышла за ним.
— Микола Григорович, а как же… как же вы теперь?
Он обернулся, будто только заметил меня.
— А что я? Пойду, покормлю. Они же сегодня ещё не ели.
И пошёл. Не оглядываясь.
Я стояла у калитки, смотрела ему вслед. У соседского забора залаял Бровка, увидел деда — перестал, вильнул хвостом. На столбе у дороги мигала лампочка, та самая, которую уже год не меняли.
На подоконнике моего дома стояла картонная коробка. В ней спал серый котёнок, которого я подобрала три дня назад у колодца. Я вернулась во двор, насыпала ему корма, налила воды. Котёнок поднял мордочку, потянулся.
А дед уже скрылся за поворотом. Через минуту я услышала, как у хаты Коваленко зашуршала трава — коты выходили на его шаги.
