Оксана третий раз пересчитала сигареты в пачке — выходило то шесть, то семь. Она не курила уже года три, но пачка валялась в бардачке как талисман, на случай, если жизнь подкинет что-то совсем невыносимое. Сегодня был тот самый случай.
Мать сидела рядом, вжавшись в пассажирское кресло старого «Ланоса», и смотрела в окно на серую девятиэтажку, будто видела её впервые.
— Ну и чего мы сюда приехали? — спросила Тамара Степановна, не оборачиваясь.
— Ты знаешь, чего, — Оксана заглушила мотор.
Двор был пустой, только соседский рыжий пёс гонял по газону обёртку от мороженого. На лавочке у подъезда сидела баба Нина из двадцать третьей квартиры, перед ней стояла тележка с луком. Оксана машинально отметила: лук мелковат в этом году, по три гривны пучок отдаёт, не больше.
В подъезде пахло сырой штукатуркой и кошачьей мочой. На втором этаже мигала лампочка — уже месяц, никто не вкрутит.
Оксана знала эту лестницу наизусть. Каждую щербину на ступеньках, каждый ободранный угол. Здесь прошло её детство, та его часть, которую не вытравили ссоры и чужие мужья Тамары Степановны.
Дверь открыла тётя Валя, соседка. В халате, с мокрым полотенцем в руке.
— Ой, а вы чего? Я думала, вы в четверг.
— Мы не к вам, — Оксана прошла мимо. — Мы в сорок вторую.
Они остановились перед обитой дерматином дверью с номером, выгоревшим до бледно-жёлтого. Оксана достала ключ. Мать отступила на шаг.
— Ты с ума сошла, — тихо, но с таким нажимом, что в пустом коридоре отдалось. — Это квартира тёти Вари.
— Тёти Вари нет уже восемь месяцев. А квартиру…
Она не договорила, вставила ключ в замок и повернула. Дверь приоткрылась легко, даже без скрипа.
Внутри пахло так же, как и при жизни Варвары Осиповны: горькими травами, старыми книгами и ещё чем-то, в чём Оксана только теперь узнала запах одиночества. В комнатах было темно. На кухне, на подоконнике, стояла герань — вся в пыли, но живая, упрямо выбросившая два красных соцветия.
Оксана включила свет. Мать переступила порог следом и сразу прижалась спиной к стене, как будто в квартире мог быть кто-то ещё.
— И что дальше? — Тамара Степановна сложила руки на груди.
Оксана открыла сумку, вытащила папку. Тонкая зелёная папка на завязках, которую она забрала из нотариальной конторы три дня назад.
— Восемь месяцев ты не находила времени вступить в наследство, — Оксана говорила ровно, глядя не на мать, а на пыльную герань. — Хотя тётя Варя всё оформила на тебя ещё в марте прошлого года. Ты не пришла. Потом тебе позвонили — ты сбросила. Пришло уведомление — выкинула. Я понимаю: вступать — значит принять. А принять тётю Варю со всеми её разговорами…
— Не начинай.
— А я и не начинала. Я только вот что скажу. Нотариус сказал: если ты откажешься, я имею право вступить как наследница следующей очереди. Внучка. Я ей, если ты помнишь, не только по бумагам была. Она меня вырастила, пока ты по санаториям и морям. И не хочу я ничего скрывать, не хочу ждать, пока квартиру заберёт государство. Это — моё. По праву.
Тамара Степановна побелела. Не от злости — от чего-то, на что у неё не нашлось слов. Оксана впервые увидела, как мать, всегда находившая нужный ответ, выигрывавшая любую ссору за счёт интонации, молчит. Не смотрит. Пальцы крутят пуговицу на кофте, пуговица готова оторваться.
— Ты хотя бы понимаешь, что там, в этой папке? — мать показала глазами на зелёный картон. — Завещание, а не бумажка с магазина. Она мне написала: «Тамаро, ти — моя сестра, і я тобі все лишаю». По-своему написала, с ошибками, как всегда. Чего ты хочешь? Чтобы я отреклась от сестры? После того, как она меня… — и снова осеклась.
— Что? После того, как она тебя? — Оксана шагнула к матери. — Что она тебе сделала, мама? Ты уже полгода от меня бегаешь. Я звонила — ты «позже». Приезжала — ты «занята». Зато к нотариусу — ни ногой, хотя в метре от твоей работы. Что случилось между вами?
Мать молчала. Стояла у стены, как провинившаяся школьница, и смотрела в пол. В коридоре за дверью зашуршало — соседка, тётя Валя, явно слушала под дверью. Оксана открыла дверь резко, без стука.
— Тёть Валь, идите борщ ставьте. Нечего тут.
Соседка отпрянула, затараторила что-то про сквозняк, и скрылась в своей квартире.
Оксана захлопнула дверь и обернулась к матери. Та стояла уже у окна, прижимала ладони к подоконнику. Герань качнулась, один лепесток упал на пол.
— Ты правду скажи, — голос Оксаны сорвался, но тут же вернулся, сухой и незнакомый. — Я устала додумывать. Восемь месяцев я хожу с этим, как с камнем. Я уже напридумывала всякого: что ты её ненавидела, что вы из-за наследства поругались, что она тебя чем-то попрекнула. Даже что ты знала о её болезни и не приехала. Шесть месяцев, мама. Шесть месяцев человек умирал одна, а ты даже номера её больницы не спросила.
Тамара Степановна повернулась. Лицо у неё было такое, будто из него разом вынули все слова, которыми она прикрывалась всю жизнь.
— Ты дура, Оксанка, — сказала она. — Ты правду хочешь? На, держи. Подавись.
Она почти выплюнула это. Оксана не отступила.
— Говори.
— Я не могла видеть её после того, как она увела у меня Гришу. Твоего отца. Двадцать шесть лет назад. Они встречались за моей спиной почти год, а я всё замечала, но молчала. Думала, померещилось. Думала, сестра так не поступит. А она поступила. И ты вон, — мать рассмеялась сухим коротким смешком, — родилась на месяц позже, чем надо. И я до твоих одиннадцати лет не знала, Гришина ты или Вариного соседа.
Оксана взялась за спинку стула. Ноги не подкашивались, просто пол показался очень твёрдым, слишком ровным, и надо было за что-то держаться.
— А потом?
— А потом Гриша собрал вещи и ушёл. Ни к ней, нет. Просто ушёл в ночь. И она осталась одна, и я одна. С тобой.
Мать замолчала. В раковине размеренно капала вода — раз в три секунды, как тиканье часов.
— Она звонила тебе? — спросила Оксана.
— Каждый год. На твой день рождения. Передавала подарки, деньги. Я брала. Тебе отдавала, но говорила, что это от меня. Потому что сказать — это простить. А я не могла. Одиннадцать лет не могла.
— А потом?
— А потом врачи. Онкология. Поздно. Она попросила приехать. Я не приехала.
Оксана отпустила стул. Прошла к окну. Внизу, во дворе, баба Нина всё ещё сидела над своим луком, рыжий пёс улёгся у её ног, положил морду на лапы. Жизнь шла дальше, как будто в этой кухне не обрушился потолок.
— Забери папку, — тихо сказала мать. — Я всё подпишу. Отказ. Ты права. Это твоё.
— Нет, — Оксана обернулась. — Так не пойдёт.
Она взяла со стола связку ключей, которую нотариус передал вместе с документами. Подкинула на ладони. Стальной ключ с пластмассовой биркой «42» показался ей горячим.
— Ты подпишешь, но не отказ. Ты вступишь в наследство. Потому что квартира — твоя. Варина, а потом твоя. А после — моя. Когда-нибудь. Но вламываться в это право я не хочу.
— Оксан…
— Ты мне другое подпишешь. Вот здесь, — Оксана открыла папку на последней странице, где у неё был приколот чистый лист, исписанный от руки. — Расписку, что сумма в четыреста десять тысяч гривен, которую я собирала эти годы на операцию тёте Варе, — она не понадобилась, её положили на счёт уже без неё, — переходит тебе. На эту квартиру. На ремонт, на долги, на что захочешь. До копейки.
Тамара Степановна смотрела на лист, не моргая.
— Ты с ума сошла. Какие четыреста десять тысяч?
— Те, что я откладывала с двадцати лет. Когда узнала, что ей нужна химия. А потом — реабилитация. Я не говорила тебе. Она не знала тоже. Врач сказал, шанс десять процентов. Я работала сутками в роддоме, на две ставки, подрабатывала в лаборатории. Не успела, — Оксана сглотнула, — на четыре месяца не успела. Деньги остались. Теперь это на ходу не должно висеть. Хочу, чтобы они работали. Пускай в этих стенах.
Мать взяла лист. Прочитала. Напряжённо, по губам водила пальцем.
— А ты? — спросила она.
— А я — как хочу. Но от комнаты тёти Вари не откажусь. Пока ты будешь здесь жить, я буду приходить. Раз в неделю. Поливать герань.
Долгий разговор занял не один час. Они сидели на кухне покойной Варвары Осиповны, пили воду из-под крана, потому что чайник стоял пустой и пыльный, и не замечали, что за окном уже зажглись фонари.
— Подпишешь? — спросила Оксана.
— Подпишу.
— Тогда собирайся. У нотариуса приём до шести. Успеем на маршрутке, что у «АТБ» останавливается. Если поймаем «шестёрку», за пятнадцать минут доедем.
Мать поднялась. Одернула кофту. Сняла с подоконника засохший листок герани, повертела в пальцах, положила в карман.
— А если я не возьму эти деньги?
— Возьмёшь.
— Почему ты так…
— Потому что я знаю, для кого ты их потом перепишешь, — Оксана смотрела прямо, не на ковёр, не в окно. — Внука твоего я знаю лучше, чем ты мои ночные смены. Мише восемь. Через шесть лет ему поступать. Квартира эта нужна ему не меньше, чем мне. Пусть пока живёшь ты. Но бумага будет. И расписка будет. И всё будет по закону.
Они вышли из квартиры в половине шестого. Дверь за ними захлопнулась так, как закрываются двери, когда в доме что-то по-настоящему заканчивается. У нотариуса было пусто. Тамара Степановна села к столу, попросила ручку с синей пастой, а не с чёрной, и подписала три документа подряд, не поднимая головы. Потом подписала и Оксану.
На улице мать остановилась под вывеской «Нотариальна контора» и посмотрела на дочь так, будто прикидывала, вместятся ли в маршрутку их обе с этой новой, невысказанной правдой о двадцати шести годах.
— Садись уже, — Оксана показала на подъехавшую «шестёрку». — Завтра утром заберу на работу счёт за газ. Пустую квартиру не отключат, не бойся.
Маршрутка уехала. Оксана осталась на остановке. Достала из сумки папку, открыла на первой странице, где было завещание. Нашла строчку, написанную рукой тёти Вари, — «…і лишаю все своїй сестрі Тамарі Степанівні…». Провела пальцем по неровным буквам. Затем закрыла папку и пошла к переходу.
У подземного перехода ей дорогу перебежал тот же рыжий пёс. Он мелькнул под фонарём, схватил с асфальта белёсую обёртку, встряхнул её и скрылся за ларьком. Оксана улыбнулась, не успев понять чему.
Она знала, что завтра после смены снова приедет в сорок вторую. Купит лимонную «Колу», сядет у окна напротив герани и будет слушать, как мать варит кофе на кухне, и как капает кран, и как за дверью, в своём ритме, тикает звук чужого, но уже немного общего одиночества.
