Самое паршивое в собачьей жизни — когда тебя кормят ровно до сентября. Цезарь уяснил это давно, ещё в позапрошлое лето. Был у него один мужик, вроде неплохой. Сколотил конуру из старых поддонов, поставил жестяную миску возле гаража, чесал за ухом и повторял: «Ну шо, братан, держимся». Всё лето повторял. А как ударили первые холодные ночи, развёл руками: «Слышь, домой не возьму. У меня там двое мелких, и жене аллергия». Цезарь тогда даже не гавкнул на прощание. Чего гавкать, если мужик за три месяца так и не дал ему клички. Звал просто: «Эй, иди сюда». Безымянную скотину бросают легче — она будто не совсем твоя. Поэтому август Цезарь невзлюбил. Месяц предательств, вот что это такое.
Дачный кооператив на окраине Полтавы доживал последние тёплые недели. Старухи копались в грядках, ругали внуков за телефоны, а сами тайком вздыхали: скоро школа, скоро город, а до следующего лета — как до неба пешком. Цезарь вздыхал о своём. Разъедутся дачники — помойка у сторожки оскудеет втрое. Придётся наворачивать круги у трассы, а там свои бродячие, и пасть у них злее.
Он трусил вдоль заборов, совал нос в щели между штакетниками и вдруг замер, будто вкопанный. Из-за крашеной синей калитки тянуло домашними варениками с жареным луком. Жила там одна бабка — вредная, но без перегибов. Можно и посидеть у ворот на всякий случай.
— Ромчик! — грохнуло с веранды так, что Цезарь вздрогнул. — Сколько тебя ждать? Возьми деньги и дуй за хлебом, пока машина не приехала!
Из-под вишни выбрался пацан лет одиннадцати. Плотный, в очках с толстыми линзами, в одной руке телефон, в другой — надкушенный персик. «Точно Ромчик», — хмыкнул про себя пёс. Мальчишка поплёлся к калитке, зацепился сандалией за порог, заметил рыжую морду в щели и присел на корточки.
— Ого, зверюга. Есть хочешь? Тебя, похоже, тоже на диете держат. Меня вон бабушка откармливает, говорит, в городе с меня смеяться будут. А я, может, и не хочу худеть. Я, может, счастливый хочу быть.
Он понизил голос и оглянулся на дом:
— Сейчас я тебе что-нибудь принесу. Только не уходи.
Цезарь сел. Ждать он умел, профессия обязывает.
— Рома! Ты шевели ногами, а не языком! — снова донеслось с веранды. — И не вздумай приблудных со стола кормить!
Но пацан не соврал. Вернулся через пару минут, озираясь, как киношный шпион, сунул в щель под калиткой завёрнутый в салфетку пирожок с вишней. Тёплый, домашний, сахаром присыпанный. Цезарь сглотнул его, почти не жуя.
— Вот это я понимаю, человек, — пробормотал он утробно. — Слово держит.
— Рома! Так, я набираю твою маму! — из-за угла вылетела бабушка с лейкой в руке. — То есть как это — не пойдёшь в магазин? Тебе что, трудно?
— Меня там пацаны обзывают, — тихо ответил пацан и посмотрел себе под ноги. — Жирдяем дразнят.
Бабушка шумно вздохнула и поставила лейку на землю. Цезарю стало ясно: у парня беда. Не с варениками, а с пацанами у магазина.
— Посиди, я сейчас, — сказал мальчик, вытирая липкие от персика пальцы о шорты. И уже громче, для бабушки: — Иду я, иду.
Цезарь поднялся. Такие дела не оставляют.
Он догнал мальчишку у покосившегося фонаря. Пошёл рядом, не слишком близко, чтобы не напугать. Рома сначала молчал, пинал кедом сосновую шишку. Потом разговорился — так разговаривают, когда больше не с кем.
— Родители отправили меня сюда, чтобы я воздуха набрался. Говорят, городской ты наш, бледный. А какой тут воздух? Жара, комары и бабушкины котлеты. Она сначала меня откармливает, потом заставляет по грядкам бегать. Ты не думай, я её люблю. Просто надоело, когда тебя в двенадцать лет как куль с мукой возят.
Цезарь шёл и думал: вот же парень. Бродячему псу душу изливает. Значит, припекло.
— А ты вообще чей? — Рома остановился и посмотрел на него внимательно. — Ничей? Бывает. Я в этом посёлке тоже вроде как ничей. Бабушка целыми днями с редиской, родители в городе зарабатывают. Ну, пошли, купим хлеба, а то она меня точно в борщ добавит.
У магазина «Продукты» на лавочке сидели трое. Двое крутили педали на велосипедах, не сдвигаясь с места, третий щёлкал семечки и сплёвывал шелуху под ноги. На вид — на год-два старше Ромы, на самом деле — на целую грузовую фуру наглости.
— О, смотрите, кто прикатился, — сказал тот, что с семечками. — Ромчик-пончик. Хлеб идёшь покупать? Купи себе и колбаски. Ты ж у нас сладкий.
Цезарь шагнул вперёд. Встал так, чтобы Рома оказался за его спиной. Поднял загривок, растянул пасть и зарычал так, что с ближнего тополя слетела ворона.
Пацаны затихли.
— Убери шавку! — выкрикнул один, но голос дрогнул.
Рома положил ладонь Цезарю между ушей:
— Это не шавка. Это мой друг.
Велосипеды исчезли за поворотом быстрее, чем шелуха успела упасть на землю.
Рома присел перед псом и выдохнул:
— Ты как это умеешь? Научил бы. Я тебя Громом назову. Рычишь раскатисто.
У Цезаря внутри что-то перевернулось. Кличка. Пацан дал ему кличку. Не «эй», не просто рыжий, а Гром. Значит, привязался. А привязался — не бросит. Так у людей устроено.
Обратно шли медленно, делили тёплую горбушку. Рома рассказывал про городскую квартиру, про восьмой этаж, про то, как его записали в бассейн, а он не пошёл, потому что боялся, что в раздевалке увидят, какой он. И про то, как храбрился, а потом вечером играл один в телефоне. Цезарь слушал и понимал: три недели — это мало. Три недели — это ни о чём.
Август катился к концу. По утрам над прудом стелился туман, листья на берёзах у сторожки желтели с кончиков. А Цезарь каждое утро прибегал к синей калитке, и они уходили на речку. Лежали в траве, считали кораблики из упавших веток, говорили ни о чём. Рома учил пса давать лапу. Получалось не очень, но обоим нравилось. Бабушка сначала ворчала, что приблуда ляжет на грядку, а потом как-то сама вынесла Цезарю плошку с холодным супом и вздохнула:
— Может, оно и к лучшему. Ромка мой ожил. А то сидел на веранде, как сурок, и в потолок глядел. Жаль, не встретились вы раньше. Через две недели парню в город.
«Через две недели» — воткнулось Цезарю под ребро, как заноза. Опять. Снова разлука. Снова бросят у обочины, и катись, рыжий, на все четыре стороны. Только теперь будет больнее. Потому что человек у него теперь есть. С именем, с очками и с тёплой ладонью.
Чудо приехало на заднем сиденье серого «Фольксвагена». В субботу после обеда за Ромой прикатили родители. Мать вышла, красивая, в светлом платье, обняла сына, заохала, что он вытянулся и загорел. Отец понёс сумку к багажнику. Цезарь лежал у калитки и не мог поднять голову. Ну вот и всё. Сейчас его посадят в машину и увезут. А рыжий останется у забора с дыркой от персика на пузе.
— Мам, — сказал Рома, и голос у него стал звонким, как натянутая струна. — У меня тут друг. Я без него не поеду.
— Что за друг? — мать обернулась. — Местный мальчик? Пригласи, познакомимся.
— Не мальчик. Вон он, у калитки.
Мать посмотрела на большого рыжего пса с репейниками в боках. Отец молчал, скрестив руки на груди. Бабушка вышла на крыльцо и тоже посмотрела. Пауза стояла такая, что слышно было, как на дальней яблоне падает перезрелое яблоко.
— Он меня от хулиганов спас, — быстро добавил Рома. — Его Гром зовут. Он хороший.
Мать подошла осторожно. Цезарь зажмурился, втянул хвост, постарался казаться меньше, чем есть. Бесполезно, он был размером с небольшой диван. И тут Рома дёрнул её за руку, подвёл ближе, и мать, секунду помедлив, положила ладонь псу на голову. Провела между ушами.
— Взять в квартиру такого… — она замялась. — Когти, шерсть, линька. С ним же гулять по часам надо. Ты в школе, мы на работе.
— Я буду гулять! — Рома даже подпрыгнул. — Два раза. Нет, три! Мам, пап, я уроки буду до шести делать, только разрешите!
Отец посмотрел на бабушку. Та развела руками:
— Моё дело — огород. А пацану он пользу принёс. Ромку от телефона не оторвать было, а теперь вся спина в траве, ладони в царапинах. Вот ваше чудо, — она кивнула на внука. — Собака сделала то, чего я уговорами не могла. Ромка три километра за день проходит, сам из магазина продукты носит. И не гуляет больше один, а с другом.
— Нет, — отрезал отец. Но посмотрел на сына, который уже вцепился Цезарю в шею и не отпускал. — Вернее, так. Гром, значит. А не боишься, что он тоскует тут без нас? В смысле, боишься, что останется? Это всё очень неудобно, честно говоря. Нет, я серьёзно. Давай сначала привезём его, а потом посмотрим.
Мать не убрала руку с собачьей головы. Секунда, две. Потом вздохнула:
— Чёрт с тобой, Ром. Взяли. Но ответственный — ты. Два раза гуляешь, кормишь, миску моешь.
— Согласен! — заорал Рома так, что с соседнего участка залаял старый боксёр. — Гром, ты слышал? Ты теперь наш!
Цезарь не мог пошевелиться. Что-то тёплое и огромное поднималось от лап к горлу. Он не умел плакать, поэтому просто лизнул матери руку. Она не отстранилась.
Отец хлопнул ладонью по багажнику:
— Загружаемся. Собаку на покрывало, иначе чехлы в рыжем меху будут. Не завидуйте, вы такого не видели: мы с рыжим псом и счастливым ребёнком в одну машину влезаем.
Цезарь улёгся на заднее сиденье, положил морду Роме на колени и впервые за долгое время почувствовал, что дорога не кончается, а начинается. За окном пролетали поля, жёлтые стога, посёлок с водокачкой. Пахло бензином, бабушкиными пирожками в пакете и тёплым мальчишкой. Впереди был город, чужой подъезд, лифт, поводок и прививки. Но самое главное — у него теперь было имя, человек и заднее сиденье, на котором можно ехать домой, а не прятаться от проезжающих фар.
—
Той же осенью Цезарь уронил в прихожей банку с маринованными огурцами. Банка разбилась, огурцы укатились под шкаф. Отец Ромы, вытирая рассол с пола, ворчал, но уже без злобы. А через полгода, когда пёс заболел от укуса клеща, ветеринар в Полтаве смотрел его по карте, которую оформил не хозяин — ту самую карту на имя Ромкиного отца принесла в клинику мать. В карте было написано просто: «Гром, дворняга, рыжий». Но когда врач спросил, кто платить будет, женщина, не глядя в телефон, достала из сумочки карточку и сказала: «Я. Он теперь наш».
