На скамейке у трансформаторной будки сидели двое. Пацан лет десяти, худой, в серой растянутой толстовке, и совсем маленькая девчушка в розовой курточке не по размеру. Мальчик обеими руками прижимал её к себе и раскачивался, как будто укачивал.
Катя замедлила шаг, потом и вовсе остановилась. Оглянулась — вокруг ни души.
— Ребята, вы чего здесь в такое время? Ночь на дворе.
Мальчишка поднял голову. Взгляд у него был не детский — собранный, колючий, оценивающий. Лет восемь-девять, а уже такое лицо, будто он взрослый мужик после войны.
— Домой идите, — сказала Катя. — Замёрзли уже.
— Нам некуда, — ответил он тихо и добавил: — Сожмурик выгнал.
— Кто?
— Сожмурик. Мамкин этот.
Катя присела перед ними на корточки. Девочка зашевелилась, подняла заспанные глаза и доверчиво потянулась к ней ручонкой.
— А мама где?
— Дома. Лежит. Он её вчера головой об косяк приложил. Теперь не встаёт. А нас выставил. Сказал, чтоб духу не было до утра.
Катя выдохнула и молча протянула руки. Девочка сразу подалась к ней — лёгкая, как воробей. Мальчик секунду колебался, но потом тоже сполз со скамейки.
Домой они шли втроём. Катя несла малышку на руках. Та обхватила её за шею и сразу засопела, уткнувшись носом в воротник куртки. Мальчик шёл рядом, настороженно оглядываясь через плечо.
Дома уже не спали. Олег, муж Кати, услышал, как открылась дверь, и вышел в прихожую. Увидел эту картину, перевёл взгляд на жену.
— Знакомься, — сказала Катя. — Это гости. Ваня и Ася. У них сегодня беда.
Олег вопросов задавать не стал. Молча достал из шкафа чистое полотенце, пошёл в ванную включать воду. Их собственный сын, тринадцатилетний Стёпа, выглянул из своей комнаты, хотел что-то спросить, но наткнулся на взгляд отца и передумал. Только сказал:
— У меня спортивные штаны есть старые, мелкие уже. Ему подойдут.
Через полчаса дети сидели на кухне. Ася в Стёпкиной футболке до колен, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, и Ваня — в спортивных штанах с подвернутыми штанинами. Катя налила им борща — вчерашнего, разогретого. Они ели молча и сосредоточенно. Ася крошки собирала пальчиком и отправляла в рот, не теряя ни одной. Катя стояла у плиты, сложив руки на груди, и смотрела на них.
Потом пошла к соседке, у которой была девочка-дошкольница — попросила что-нибудь из вещей. Вернулась с пакетом: колготки, пара платьиц, джинсовый сарафанчик, даже сандалии почти новые. Детей уложили в Стёпиной комнате на раскладном диване — Ася ни в какую не соглашалась отпустить брата. Так и уснули: Ваня обнимал сестру за плечи, а та вцепилась пальцами в его толстовку.
Катя с Олегом проговорили до двух ночи. Разговор шёл по кругу: полиция? органы опеки? заявление? Утром разберёмся, решили.
Утром она встала в шесть. Разогнала по венам кофе. Олег уехал на смену — он работал мастером на автобусном предприятии. Дети проснулись около девяти. Позавтракали гречневой кашей с молоком. Катя собралась и сказала:
— Показывайте, где живёте.
Дом оказался в соседнем квартале — сталинка с высокими потолками и облупленными балконами. Квартира на втором этаже. Дверь приоткрыта, в прихожей горит тусклая лампочка без плафона. Ваня вошёл первым.
— Мам, — позвал он негромко. — Мам!
Из комнаты вышла женщина. На вид лет тридцати пяти, но алкоголь уже смазал черты, превратив лицо в отёчную маску. Под левым глазом у неё наливался синяк, на скуле — ссадина с запёкшейся кровью. Халат чистый, застиранный, волосы собраны в хвост. В квартире никакого хаоса — бедно, пустовато, но вымыто.
— Явились, — сказала она без выражения. Потом увидела Катю, стоящую в дверном проёме. — А вы кто?
— Меня Катей зовут. Дети у меня ночевали.
— А… — женщина потёрла переносицу. — Спасибо.
И замолчала, глядя в пол. Катя ждала продолжения. Не дождалась и уже собиралась разворачиваться, когда женщина вдруг дёрнула головой в сторону кухни:
— Пойдёмте.
Сели за стол — маленький, шаткий, накрытый старой клеёнкой с выцветшими розами. Женщина сложила руки перед собой и принялась рассматривать свои пальцы. Потом заговорила — быстро, сбивчиво, будто боялась, что не успеет.
— Меня Наташей зовут. Вы, Катя, не думайте — я их люблю. Правда. Но я уже всё. Сорвалась в штопор. Сама не выберусь. Он, — кивнула в глубину квартиры, откуда доносился надсадный кашель, — он меня прикончит. Не сейчас, так через месяц. Он уже ломает, чем попало. В прошлый раз нос сломал, видите, кривой сросся. Я заявление писала три раза. Бесполезно.
— Уезжайте. К родным.
— Нет никого. Родители умерли, сестра в Мурманске, мы не общаемся десять лет. А главное — я пить не могу бросить. Понимаете? Я пробовала — три дня, неделю, один раз месяц продержалась. Потом такой откат, что чуть с балкона не вышла. Он на этом играет. Специально приносит. Говорит: «Пей, ты без этого не человек». И ведь прав. Не человек уже.
Она замолчала. Снова потёрла переносицу — раз, другой. Подняла глаза.
— Катя. Я знаю, это наглость. Вы меня видите первый раз. Но у меня больше никого. Если со мной что-то случится — пожалуйста, не бросайте детей. Вы добрая, я вижу. Хоть в приюте их проведывайте.
Катя смотрела на неё во все глаза. Слова застряли в горле. Ей хотелось сказать что-то правильное — «возьмите себя в руки», «подумайте о детях», «выйдите на работу». Но она смотрела на этот синяк, на пальцы с обгрызенными ногтями, на нервно пульсирующую жилку на виске — и молчала.
— Я не знаю… — начала она.
— А мне и не нужно «да», — перебила Наташа. — Мне просто нужно знать, что вы хотя бы посмотрите в их сторону, когда меня не станет. Мне с этой мыслью легче.
В коридор вышли дети. Ваня сразу всё понял по лицу матери, по Катиной растерянности, по повисшей тишине. Подошёл, взял сестру за руку, прижал к себе и уставился на Катю тем самым взрослым, тяжёлым взглядом.
— Мы не в детдоме будем, тёть Кать? — спросила Ася, и голосок у неё дрогнул на последнем слоге.
Катя присела перед ними.
— Не будете, — сказала она, сама не зная, на чём основана эта уверенность.
Дети обняли её одновременно — Ваня молча уткнулся лбом в плечо, Ася обхватила ручонками шею.
Наташа смотрела на это из дверного проёма кухни и плакала беззвучно.
На улице у Кати затряслись руки. Она отошла за угол, села на лавку у чужого подъезда и разревелась. Проходившая мимо старушка с болонкой остановилась, спросила, не нужна ли помощь. Катя помотала головой и пошла домой.
Вечером пересказала разговор Олегу. Он долго сидел, катал по столу пустую чайную ложку, потом сказал:
— Ты же сама понимаешь — если что случится, мы их не оставим. Готовься.
Стёпа подошёл к родителям и просто встал между ними. Катя обняла его одной рукой и почувствовала, как у неё внутри медленно распрямляется что-то, сжатое в тугой узел.
Ванек прибежал на пятый день. Ворвался в подъезд, забарабанил в дверь. Катя открыла — он стоял бледный, запыхавшийся, в той же серой толстовке.
— Маму убили, — выпалил он. — Её вчера в Пьяной балке нашли. А Сожмурика взяли. Соседка вызвала, когда он опять буянить начал. Теперь нас в четверг забирают. Сказали — временное размещение.
Катя схватилась за косяк.
— Где Ася?
— У соседки. Я побегу, она там одна боится. — Он уже развернулся, но Катя поймала его за плечо.
— Ваня. Ты никуда не побежишь. Мы сейчас вместе пойдём.
Олег в тот же день взял отгулы. Катя обзванивала опеку, районную администрацию, прокуратуру. Им говорили: «ждите», «подавайте заявление», «процедура небыстрая». Но Катя помнила Наташин взгляд и её слова: «вы добрая, я вижу». И грызла этот вопрос, как кость.
На комиссии по опеке Катя рассказала всё — и про ночь на пустыре, и про разговор на кухне, и про «если со мной что-то случится». Председательница, строгая женщина в роговых очках, выслушала, полистала документы и сказала:
— У вас уже есть несовершеннолетний сын. Третий ребёнок в семье. Справитесь?
— Справимся, — ответил за Катю Олег.
Через три недели они получили разрешение на временную опеку. А там и постоянное оформление подтянулось — родни у детей не нашлось, биологический отец погиб на стройке ещё когда Аська грудная была, а Сожмурика, чья настоящая фамилия оказалась Глебов, закрыли надолго.
Ася первое время дичилась любого взрослого. Если Олег входил в комнату, она замолкала и старалась стать как можно незаметнее. Если он повышал голос — пусть даже просто обсуждая с Катей ремонт машины — девочка вжималась в стул и закрывала глаза. Этот беззвучный ужас бесил Катю больше, чем если бы Ася плакала или кричала. Плач — это понятно. А такой страх — он засел глубоко, в печёнках, и выгрызать его оттуда придётся годами.
Но Ася потихоньку оттаивала. Сначала — со Стёпой. Они вместе лепили из пластилина. Потом с Катей — та научила её заплетать косички. Олег держался чуть поодаль и старался не форсировать. Он купил ей плюшевого зайца, просто поставил у кровати, ничего не сказал. Ася зайца молча приняла и стала с ним спать. Это был прогресс.
Ванек, напротив, вписался в семью сразу и осознанно. Он обращался к Олегу на «вы», навёл порядок в ящике с инструментами, сам вызвался мыть посуду по графику, а когда Стёпа попытался что-то у него выведать про прошлую жизнь, отрезал:
— Там нечего вспоминать.
День, когда всё окончательно переломилось, Катя запомнила до секунды. Олег вернулся из рейса — он сопровождал партию новых автобусов из Ликино-Дулёво, и его не было почти неделю. Она с детьми вышла встречать его во двор. Первым его увидел Стёпа, побежал. Ванек постоял секунду и тоже пошёл. Ася осталась у Катиной юбки и смотрела исподлобья.
Олег обнял мальчишек. Потом подошёл к Кате, поцеловал, подхватил сумку. А потом сделал то, чего Катя не ожидала: присел на корточки прямо на асфальте — большой, в рабочей куртке, с обветренным лицом — и просто развёл руки. Без слов. Без «иди сюда». И Ася вдруг отлепилась от Катиной юбки и сделала шаг. Потом ещё один. А потом подошла и обняла его за шею — сама.
Олег поднялся медленно, не дыша. Держал её на руках, а она прижималась к нему щекой. Катя видела, как у мужа побелели костяшки пальцев, сжимающих край Асиной курточки. Стёпа и Ванек переглянулись, но ничего не сказали. Пошли к подъезду все вместе — вчетвером, плечом к плечу.
На кухне Олег усадил Аську на табуретку и полез в сумку.
— Смотри, что привёз, — достал маленькую куклу в сарафане. — Хозяйку искал долго. Тебе.
Ася взяла куклу, повертела в руках, потом встала на табуретке, чтобы быть выше, и поцеловала Олега в щёку — коротко и сухо, как птица клюнула. Катя отвернулась к плите, чтобы дети не видели, как у неё разъезжаются мышцы лица. Ванек зашёл сзади и встал рядом.
— Я маме обещал, что Аську не брошу, — сказал он негромко. — А выходит, вы нас не бросили.
Катя обняла его и ничего не ответила. Позади, за их спинами, Олег гремел сковородкой, Стёпа что-то рассказывал про физрука, а Ася сидела на табуретке и шептала что-то на ухо пластмассовой кукле, болтая ногами. В рассохшейся раме кухонного окна гудел осенний ветер, но в квартире было тепло и пахло разогревающимся ужином.
