Соседка Валя с третьего этажа уносила котёнка в сумке-переноске, а тот даже не пищал — маленький, ещё не понимающий, что с ним происходит. Галина Остаповна смотрела в закрывшуюся дверь подъезда с седьмого этажа своей однушки на Оболони и чувствовала, как в груди опять становится пусто. Отдавать Мурчика было жалко до слёз. Но выхода она не видела.
Началось всё три недели назад, в среду, возле поликлиники на проспекте Оболонском. Галина Остаповна вышла из кабинета кардиолога сама не своя — ноги не слушались, в ушах звенело — и опустилась на холодную гранитную ступеньку у входа, потому что дальше идти не могла.
— Вам плохо? Помочь встать?
Она подняла глаза. Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти, в спортивной куртке, с рюкзаком через плечо — видно, торопился куда-то, но остановился.
— Да сидите вы на этом камне холодном, простудитесь ещё.
— Ничего, сейчас отдышусь.
Он всё равно протянул руку, и она, после двух неудачных попыток подняться самостоятельно, вынуждена была ухватиться. Поблагодарила, пошла к остановке. И тут он крикнул вслед:
— Женщина, это случайно не ваш?
Под ногами у неё крутился тощий полосатый комок, орал что-то на своём языке так, будто требовал внимания к своей персоне немедленно.
— Нет, отродясь кошек не держала. Бездомный, наверное.
Она пошла дальше. В голове крутились слова врача — Виктора Павловича, который вёл её уже четвёртый год: «Сердце изношено полностью, Галина Остаповна. Рубец на рубце. В этот раз рекомендаций дать не могу — только сообщите родным, чтобы были в курсе». А сообщать было некому. Родных не осталось: муж умер одиннадцать лет назад, детей бог не дал, сестра погибла давно, ещё в девяностые. Была одна на всём белом свете, если не считать соседку Валю с третьего этажа.
Котёнок шёл за ней до самого дома — четыре квартала пешком, мимо гастронома, мимо аптеки, мимо детской площадки с ржавой каруселью. У подъезда он сел и посмотрел на неё так, что сердце — то самое, изношенное, в рубцах — не выдержало. Она занесла его в квартиру, покормила остатками вчерашней гречки с котлетой, а он наелся и уснул в кресле, свернувшись клубком.
«Завтра отнесу обратно», — решила она.
Назавтра сил хватило только на то, чтобы дойти до кухни. Котёнок весь день пролежал рядом — то у головы, то в ногах, — и от этого почему-то становилось легче дышать. К вечеру Галина Остаповна, убираясь, нашла лужицу у порога. Спохватилась: ни лотка, ни наполнителя. На следующее утро давление, которое месяцами держалось на отметке 160 на 100, показало 125 на 82. Она перемеряла три раза, решив, что тонометр сломался.
На радостях она доехала на маршрутке до Троещинского рынка, купила лоток, два пакета наполнителя из опилок и на сдачу — пищащую мышь на верёвочке. Котёнка назвала Мурчиком.
Через неделю, вечером, она сидела в кресле с вязанием, Мурчик мурлыкал у неё на коленях, по телевизору шла передача про здоровье. И тут в кадре появился тот самый мужчина с рюкзаком — оказался врачом-кардиологом, приглашённым экспертом. Он рассказывал, что мурлыканье кошек имеет частоту 25–50 герц и якобы способствует восстановлению тканей и снижению давления. Она не поверила глазам — надела очки, вгляделась. Точно он.
— Слышишь, Мурчик? Это тот дядька, что нас познакомил. Выходит, не зря он тебя окликнул тогда.
И вот тогда, глядя на спящего кота, её придавила другая мысль — тяжёлая, как мокрое одеяло: а что будет с ним, когда её не станет? Он привыкнет, привяжется, а потом останется один в пустой квартире, никому не нужный.
Она позвонила Вале.
— Забери его. Пристрой в хорошие руки, пока я ещё соображаю, что делаю.
Валя сначала отказывалась — своих забот хватало, — но, увидев, как Галина Остаповна побледнела и схватилась за грудь, согласилась и унесла Мурчика вместе с лотком.
Неделя после этого прошла тяжело. Давление снова скакало, ночами не спалось, руки без привычной тяжести на коленях казались пустыми. В четверг Галина Остаповна достала из шкатулки последние сбережения — тысячу двести гривен, отложенные ещё с прошлой пенсии, — и поехала на Троещинский рынок за платьем. «Раз уж дело к концу, надо и приодеться прилично», — думала она, перебирая вешалки в секонд-хенде.
Мимо рядов с животными она прошла, как обычно проходят мимо чужого счастья — с завистливой тоской. И тут остановилась.
В тесной клетке среди десятка котят сидел он. Тощий, шерсть свалялась, глаза потухшие. Мурчик.
— Родненький, ты как здесь оказался?
Она бросилась к прилавку.
— Женщина, руки уберите от товара!
— Это же мой кот! Я его соседке отдавала пристроить в хорошие руки, а вы его тут продаёте, как вещь!
— Купят — будет накормлен. У нас лишнего корма нет.
— Сколько вы за него хотите?
Продавщица, полная тётка в синем фартуке, окинула бабушку взглядом, прикинула что-то про себя и назвала цену:
— Тысяча двести.
— Да где такие цены на дворового котёнка видали?!
— Не хотите — не берите, вон очередь стоит.
Никакой очереди не было. Но Галина Остаповна уже доставала из сумки конверт с деньгами на платье — все, до последней копейки — и протягивала продавщице.
Домой она везла Мурчика в маршрутке, прижимая к груди, и всю дорогу улыбалась, как не улыбалась, наверное, лет двадцать. Платья не купила. Зато купила себе то, ради чего вообще стоило одеваться красиво.
Вечером, когда кот снова урчал у неё на коленях, а по телевизору тот же врач договаривал недосказанную неделю назад фразу — про то, что частота кошачьего мурлыканья способствует заживлению тканей и снижению стресса, — Галина Остаповна погладила его по загривку и сказала вслух, ни к кому особо не обращаясь:
— Никому тебя больше не отдам. Слышишь? Сколько отпущено — столько и будем вместе.
Прошло два месяца. Она чувствовала себя лучше, чем в прошлом году. Прошло полгода — соседи на площадке стали замечать, что Галина Остаповна снова красит губы, выходя за хлебом. Через год, на очередном приёме, Виктор Павлович долго вглядывался в результаты УЗИ, сравнивал со старой картой, потом снял очки и спросил напрямую, будто уличал в чём-то:
— Вы что, лекарство какое-то новое принимаете? Рубцовая ткань… такого я не припомню, чтобы так вело себя.
— Кота завела, — ответила она просто. — Мурчика.
Прошло ещё полтора года. Мурчик из тощего дворового котёнка превратился в грузного разжиревшего кота с недовольной мордой, который спал на подоконнике и требовал ужин ровно в шесть вечера. А недавно, разбирая старую сумку в поисках квитанции за коммуналку, Галина Остаповна наткнулась на чек с того самого рынка. Продавщица, оказывается, пробивала покупку через терминал, и в чеке значилось: «Товар: аксессуар для животных, 1200 грн». Никакого кота в перечне, конечно, не было.
Галина Остаповна хмыкнула, покрутила чек в руках, потом достала из серванта рамку от старой фотографии мужа, вынула снимок, вложила вместо него бумажную ленточку и повесила на кухне, рядом с календарём.
— Слышишь, аксессуар, — сказала она коту, который в эту самую минуту тёрся о её ногу и требовательно поглядывал на часы над плитой — было без пяти шесть, — ужин по расписанию. Не задерживай.
