— сказала я, — за напоминание, что мне давно пора было прекратить это терпеть.
Инна засмеялась, ещё не понимая. Я не стала надевать ленту — просто взяла её из рук сестры и повесила на спинку своего стула, будто галстук на вешалку. Потом достала из кармана сарафана жёлтый конверт.
— У меня тоже есть подарок. Только сначала скажу пару слов, раз уж все внимание.
Гости притихли — не ту тишину ожидали, но почувствовали неладное.
— Инна, Тарас, вы живёте в моём доме второй год. Как «пожить на лето». Помните, май прошлого года? Вы просили только на лето, пока не снимете квартиру.
Тарас поднял глаза от телефона.
— Лариса, зачем ты сейчас…
— Затем, что за это время я потратила на продукты, коммуналку и ваши хотелки восемнадцать тысяч четыреста сорок три гривны. Это только продукты. Не считая старого гарнитура, который выбросили без спроса, и медовика, который вчера назвали «сойдёт для деревенских».
Я открыла конверт и достала бумаги.
— Здесь расчёт всех расходов по месяцам, с чеками. И заявление в местный совет о том, что этот дом принадлежит мне единолично, зарегистрирован на моё имя, и никто, кроме меня, не имеет права распоряжаться здесь имуществом. А ещё — вот это.
Я вытащила последний лист.
— Уведомление. По закону даю вам две недели на то, чтобы вывезти вещи. С сегодняшнего дня. Дата стоит внизу — двадцать восьмое августа.
Инна выхватила у меня листок, пробежала глазами, потом вскинула голову:
— Ты серьёзно? Перед гостями? Это дом наших родителей был бы, если бы…
— Дом родителей продали пятнадцать лет назад, ты это прекрасно знаешь. Этот дом купила я. На свои деньги, на свой кредит, который я одна выплачивала пять лет.
Тарас встал, чуть не опрокинул стул.
— Лариса, давай без публики решим.
— Мы уже год всё решаем без публики. Не получилось. Значит, решим при свидетелях, чтобы потом никто не говорил, что я «выгнала сестру из жалости к деньгам».
Гости сидели, кто-то уже собирал сумочку, кто-то делал вид, что смотрит в телефон вместе с Тарасом. Подруга Инны — Оксана — тихо поднялась и сказала мужу:
— Слушай, поехали, у нас же завтра рано вставать.
Через десять минут веранда опустела наполовину. Торт стоял недоеденным, компот выдыхался в графине. Инна села на ступеньку крыльца, обхватив колени, и вдруг стала совсем не той хозяйкой в белом платье, а просто младшей сестрой, которую всю жизнь прощали.
— Куда мы теперь? — спросила она тихо, глядя не на меня, а в сторону забора.
— Туда же, куда собирались год назад — снимать квартиру. Тарас же расширил бизнес, значит, деньги есть.
Тарас засопел, но промолчал. Он уже набирал в телефоне что-то — видимо, объявления о съёме.
Я не злорадствовала. Просто стояла на веранде и смотрела, как гаснет закат за яблонями, как тётя Зина через забор делает вид, что кормит индюков, а сама во все глаза наблюдает за представлением.
Инна встала со ступеньки, отряхнула платье.
— Хорошо. Мы уедем. Но ты… ты могла хотя бы не при всех.
— А ты могла хотя бы раз за год сказать «спасибо» не с иронией. Могла не выплёвывать мясо мне на тарелку. Могла не выбрасывать вещи без спроса. У каждого свой момент, когда терпение заканчивается. У меня он наступил сегодня, вместе с этой лентой.
Она не ответила. Забрала со стола сумочку, кивнула Тарасу, и они ушли в дом — собирать первые вещи, чтобы хоть немного облегчить те две недели.
Оставшиеся гости быстро свернулись: убрали тарелки, кто-то помог мне донести до кухни лишние стулья, кто-то неловко попрощался в дверях. К девяти вечера двор опустел.
Я вышла на веранду, где на спинке стула так и висела красная лента с золотой вышивкой. Взяла её, повертела в руках. Потом сходила в сарай, взяла молоток и маленький гвоздь, вбила его в столб у входа на веранду — рядом с тем местом, где раньше висел градусник. Повесила ленту туда же.
Не как трофей. Просто чтобы помнить: как бы меня ни называли и что бы ни говорили, дом остался моим. Со всеми яблонями, верандой, диким виноградом и правом самой решать, кто в нём живёт.
Я заперла калитку на щеколду, прошла по двору, собрала со стола последние тарелки. Индюки у тёти Зины наконец успокоились и замолчали. Вечер был тихим, тёплым, самым обычным августовским вечером — только дом теперь дышал по-другому.
