В начале декабря, когда в Виннице уже выпал первый мокрый снег, Вера Трофимовна стояла у окна и смотрела, как соседский рыжий пёс роется в перевёрнутом мусорном баке. Газовый счётчик за спиной тикал, отсчитывая копейки. Она пересчитала деньги в старом кошельке — выходило ровно триста сорок гривен. Дожить до пенсии оставалось девять дней.
Восемь лет назад она овдовела. Муж, Остап, ушёл ночью, тихо: сердце остановилось, когда он за водой к колонке вышел. Вера осталась с домом на окраине, огородом и тремя яблонями-антоновками, которые муж сажал ещё при жизни. Детей у них не было, Бог не дал, но была Оксана — дочь покойного брата. Ради неё Вера и держалась.
Оксану она вырастила с пяти лет. Мать девочки умерла от воспаления лёгких, отец спился. Вера забрала её к себе, оформила опеку, кормила с ложечки, когда та болела ангиной. На выпускной сшила ей платье из белого крепдешина — ткань искала по всему Жмеринскому рынку, объехала три торговых ряда. Оксана плакала тогда, прижимала Веру к груди: «Тёть, я тебе всё верну, ты только дождись».
Оксана теперь жила в Черновцах. Замуж вышла за владельца автосервиса, хорошего мастера по немецким машинам. Два года назад родила двойню — мальчиков-погодков, Богдана и Левка. Вера видела внучатых племянников три раза: на крестинах, на первом дне рождения и этой весной, когда Оксана заезжала на два часа по дороге в Одессу.
Тогда Оксана присела на краешек стула, даже чай не допила. Сказала, что спешит: у мужа какая-то конференция, надо успеть к ужину. Вера успела только сунуть ей в сумку банку малинового варенья и вязаные носки для мальчиков.
Теперь, в начале декабря, Вера стояла у окна и думала, что, наверное, не дотянет до конца месяца. Газ подорожал, за свет она заплатила только половину, в доме пахло сыростью и старыми газетами. Она экономила на хлебе: покупала чёрствый в булочной у вокзала, он шёл на сухари. В духовке сушила яблоки на компот — хоть что-то тёплое днём попить.
Она не жаловалась. Просто позвонила Оксане в понедельник.
— Оксан, а я тут слышала по радио, что курс… — начала она, но племянница перебила.
— Тётя Вера, я за рулём. У меня дети орут на заднем сиденье. Давай я тебе наберу позже, ага?
— Конечно, конечно, — Вера положила трубку и пошла закладывать щель под дверью старой фуфайкой. Из-под порога дуло так, что клеёнка на полу шевелилась.
Оксана не перезвонила. Вера прождала три дня. Потом купила проездной на трамвай за восемь гривен и поехала в центр — просто пройтись мимо банка, где когда-то они с Остапом хранили небольшой запас на похороны. Снимать его она не собиралась: муж просил похоронить его по-человечески, и это было единственное, что она берегла в жизни свято. Но зайти погреться и разменять мелочь на хлеб было можно.
В банке было тепло, пахло кофе. Вера стянула перчатки и встала у кассы разменять купюру. Рядом стояла женщина в дорогой шубе, листала ленту на телефоне. Вера невольно бросила взгляд на экран. Женщина листала чужие фотографии с моря: песок, пальмы, огромный бассейн с голубой водой. И вдруг Вера узнала в кадре знакомое лицо. Это была Оксана. В купальнике, с коктейлем в руке, на шезлонге под пальмой.
Подпись: «Зимовка в Мармарисе. Второй день — уже забыла, что такое работа».
Вера не знала, сколько прилично смотреть в чужой телефон. Она отошла к лавочке в углу зала и села. Внутри что-то оборвалось — коротко, как леска, на которую взяла крупная рыба. Не в том дело, что Оксана уехала. Дело в том, что три дня назад она сказала «я за рулём, дети орут». Чёрное море в декабре. Турция. Значит, уже неделю, а то и больше, она не в Черновцах.
Вера попыталась вспомнить, когда Оксана последний раз спросила, как у неё дела. Не вспомнила. Зато помнила, как в прошлом году попросила привезти из города гречку и масло. Оксана приехала через неделю, привезла пачку самого дешёвого риса и растворимый кофе, который Вера не пьёт. И сказала: «Тёть, ну ты бы ещё килограмм сахара попросила, я ж не лошадь».
Вера тогда промолчала. А сегодня поднялась с лавочки, вышла из банка и пошла домой пешком, чтобы сэкономить на проезде обратно. По дороге купила в киоске блокнот в клетку за двенадцать гривен и ручку за семь.
Дома сварила чай, села за кухонный стол и написала на первой странице:
«Дорогая Оксана. Я хочу, чтобы ты знала: я оформила на тебя дом ещё при жизни, потому что верила, что ты позаботишься. Теперь я передумала».
Это было не то. Она вырвала лист и скомкала. Потом написала другое.
Через неделю Вера узнала от соседки, что Оксана с мужем и детьми улетели не в Мармарис, а в Анталию. Уже на второй круг. Вера записала это в блокнот. Потом записала, сколько стоила гречка в супермаркете. Что-то в ней менялось — не злость, нет. Просто спокойствие: такое бывает, когда долго мёрзнешь, а потом вдруг перестаёшь чувствовать холод.
В конце декабря Вера всё же дошла до нотариуса — записалась на приём заранее, отложив на это последние деньги из тех, что оставались до пенсии. У неё был документ: дарственная, по которой дом ещё десять лет назад был переписан на Оксану, с условием, что племянница будет ухаживать за тётей в старости — это условие в своё время вписал в договор ещё Остап, настоял, «на всякий случай». Нотариус подтвердил: раз условие не выполняется, дарение можно оспорить через суд. Вера собрала бумаги: свидетельские показания соседей о том, что Оксана не появлялась годами, квитанции, которые сама же и оплачивала все эти годы, старую тетрадь с расходами на школу и лечение племянницы в детстве — она хранила её просто по привычке, не думая, что пригодится.
В январе Оксана приехала без звонка. Привезла мальчикам новые кожаные куртки, только не ей — она скупила подарки для всех, кроме Веры. Вера стояла в дверях и смотрела, как племянница разгружает багажник: коробки, пакеты, детские самокаты.
— Тебе чего-нибудь? — спросила Оксана, даже не обернувшись.
— Да, — сказала Вера. — Зайди. Разговор есть.
Оксана замерла. Обернулась не сразу.
— Я слушаю.
Вера пригласила её в дом. На столе уже лежали документы — иск об отмене дарения, который она подала неделю назад.
— Ты что сделала? — Оксана смотрела на бумагу с печатью суда.
— То, что должна была давно, — Вера взяла ручку со стола, проверила, пишет ли. — Ты не ухаживала за мной ни дня. В договоре, который подписывал ещё дядя Остап, это было условием дарения. Суд разбирался месяц — свидетелей хватило.
Она подвинула к Оксане папку — старую, с завязками.
— Здесь всё, что я хранила: чеки на продукты, которые покупала тебе в детстве. Тетрадка с расходами на школу. Квитанции за свет и газ, которые я одна платила все эти годы. Наверное, чуяла, что пригодится.
Она не злорадствовала. Просто констатировала.
Оксана схватила телефон, наверное, хотела позвонить мужу. Руки дрожали.
— Тётя, ты не имеешь права… это же был подарок, безусловный…
— Не безусловный. Прочти внимательно, там есть пункт про уход. Дядя твой был не дурак, хоть ты его почти не помнишь. Дом снова мой. По решению суда.
Оксана опустилась на табурет. Долго молчала, глядя в стол.
— Ты не понимаешь, как мы живём… у нас ипотека, у мужа кредит на оборудование…
— У меня газа не было с ноября, — сказала Вера. — Я спала в фуфайке, потому что нечем было платить. В Турции тепло, я видела твои фотографии в банке — случайно, через плечо чужой женщины.
Оксана заплакала — громко, взахлёб, тем самым плачем, каким плакала в детстве, когда что-нибудь натворит и хочет разжалобить.
— Я не буду требовать у тебя денег, — сказала Вера. — Мне чужого не нужно, и мстить я не собираюсь. Но дом — мой. Я в нём жила, я за него платила все эти годы, я его и оставлю тому, кто захочет за мной приглядеть напоследок. А не тому, кто присылает фото с моря вместо звонка.
— Тётя…
— Иди, Оксана. Мужу привет.
Оксана вышла, забыв на стуле пакет с апельсинами — привезла для виду. Вера отнесла его на кухню, ополоснула фрукты и поставила вазочку на подоконник: пусть будут, детям в другой раз пригодятся, если приедут.
Через месяц пришла окончательная выписка из реестра: дом снова принадлежал только ей. Вера сходила в сарай, где стоял старый письменный стол мужа, достала оттуда конверт с оставшимися деньгами — той самой похоронной заначкой, которую в декабре так и не тронула, — и отнесла в банк, положила на обычный счёт, открытый на своё имя. Решила: хватит беречь на смерть, пора беречь на жизнь.
В марте она купила электрический обогреватель. В апреле — новый газовый счётчик. В мае посадила огород и впервые за долгие годы не считала, сколько килограммов картошки придётся отдать за семена.
Оксана позвонила один раз, в конце мая.
— Тётя Вера, вы бы хоть завещание переписали по-человечески, раз уж так вышло.
— Перепишу, — ответила Вера спокойно. — На кого сочту нужным.
Оксана помолчала и первой положила трубку.
Вера не расстроилась. Она вышла во двор, покормила кур и села на лавочку под яблоней — под той самой, что муж посадил в год их свадьбы. Рыжий соседский пёс подошёл и положил голову ей на колени. Она погладила его по тёплому уху и подумала, что в этом году наконец купит ему хорошего корма. И себе — новое одеяло. Не фуфайку.
