Павел не спал уже вторые сутки. Проект комплекса на Победе горел синим пламенем, заказчик менял планировку каждые четыре часа, а на утро был назначен показ у главного архитектора города. В половине третьего ночи, когда он наконец выдохнул и потянулся к остывшей кружке с чаем, запиликал телефон.
Мама.
— Паша, я понимаю, что поздно. Но у Джека аллергия на корм, который ты привёз. Ветеринар сказал — только холистик, иначе у собаки шерсть вылезет. Ты можешь заказать? Там доставка до четверга, я без корма не дотяну.
— Мам, три часа ночи.
— А я, по-твоему, сплю? Я с собакой сижу, у неё живот бурчит.
Яна перевернулась на другой бок, не открывая глаз, но Павел знал: она уже проснулась. За три года брака он выучил этот жест — когда жена делает вид, что ничего не слышит, но внутри уже всё закипает.
— Сколько?
— Четыре тысячи восемьсот. За мешок на двенадцать кило. И ещё ветбифидокс — это пробиотик, тысяча двести.
Шесть тысяч. Павел молча открыл банковское приложение и перевёл. Пять лет, пять чёртовых лет он тащил на себе мать, её двухкомнатную квартиру в центре Днепра, её собаку, её бесконечные «я просто хочу, чтобы ты помог матери».
И ведь поначалу всё было по-человечески. Когда отца не стало, Павел сам предложил: мам, я буду присылать тебе на коммуналку и продукты, не переживай. Ей было пятьдесят четыре — не старуха, но он чувствовал вину за то, что переехал в другой город, строился, женился, жил своей жизнью.
Только через полгода выяснилось: квартира в центре — это не просто квартира. Это бесконечный пылесос. То счёт за отопление в три косаря, то потёк бойлер, то собаку покусали клещи и нужен курс в ветеринарке. Мать научилась звонить ровно в те моменты, когда у Павла не было сил спорить — поздно ночью, перед важной встречей, когда он был в разъездах по объектам.
А теперь она хотела дачу.
Небольшой домик в Обуховке, восемнадцать соток. С беседкой, баней и местом для Джека. Стоил этот домик, по меркам области, как крыло самолёта. Но мать объяснила это просто:
— Паша, ты архитектор. Ты можешь спроектировать дом сам, это же твоя профессия. А построить — наймёшь ребят. Соседка говорит, у неё зять за два месяца каркасник собрал. А я буду там с Джеком, на воздухе. Мне для здоровья надо.
Он тогда впервые сорвался. Сказал, что проект — это не шесть досок и крыша из ондулина, что он работает по четырнадцать часов, что ипотека за их с Яной квартиру съедает половину заработка. Мать положила трубку.
Вечером набрала сама:
— Пашенька, я всё поняла. Ты устал. Давай я к вам пока перееду? У вас диван на кухне, я много места не займу. Месяц-два, разберусь с анализами и съеду. А свою квартиру на это время сдам — и тебе полегче будет с деньгами.
Яна, услышав это, просто вышла из комнаты. А через минуту вернулась с чайником и спокойно сказала:
— У нас однушка, Галина Станиславовна. Тридцать шесть метров. Где вы видите кухонный диван?
— Я вижу, что ты против, Яночка. Но Паша мне не чужой человек. Это его квартира. И решения тут принимаю не я и не ты.
Последнюю фразу мать произнесла с такой мягкой, почти ласковой интонацией, что у Павла внутри что-то оборвалось. Он вдруг увидел Яну со стороны — бледную, с плотно сжатыми губами, в старом растянутом свитере, который она натянула второпях, потому что с утра продрогла. Он увидел, как она смотрит на телефон в его руке. И прочитал в этом взгляде то, чего боялся больше всего: «ты выбираешь не меня».
В субботу Галина Станиславовна приехала сама. Без звонка. Открыла дверь своим ключом — тем самым, который Павел дал ей «на всякий случай» три года назад.
— А вот и я. Фу, какой запах. У вас опять окна не открывают, что ли?
Было восемь утра. Яна, накрывшаяся с головой одеялом, даже не шевельнулась. Павел стоял в коридоре в одних спортивных штанах и пытался понять, с каких слов начать разговор.
— Мам, мы спим.
— Я вижу. Твоя жена вообще до обеда вставать собирается? Девочке двадцать девять лет, а она валяется, как барыня. Мой руки — будем чай пить, я тут пирожных привезла, заварных.
Она прошла на кухню, гремя пакетами, и через минуту уже командовала:
— Чашки у вас какие-то облезлые. И заварника нет нормального. Паш, запиши — надо купить. Я тебе ссылку скину.
Яна всё-таки вышла. Умытая, в джинсах и футболке. Заварила чай в том самом «ненормальном» заварнике и села напротив. Павел заметил: она ни разу не взглянула в его сторону.
— Яночка, — мать отпила глоток и скривилась, — что у вас за заварка? Труха какая-то. В моё время женщины сами травы собирали. Мяту, зверобой. А ты что? В магазине покупаешь?
— Галина Станиславовна, я работаю. У меня вчера было четыре консультации подряд, я пришла домой в десять вечера. Травы собирать некогда.
— Консультации у неё… Детский психолог — это вообще работа? Играешь с детьми в куклы и получаешь за это зарплату.
Павел встал так резко, что стул отъехал назад и глухо стукнулся о холодильник.
— Мама. Так не будет.
— Что «так»?
— Ты сейчас встанешь, вызовешь такси и поедешь домой. А ключ оставишь.
Повисла пауза. Долгая, вязкая, как кисель. Галина Станиславовна посмотрела на сына — и улыбнулась так беспомощно, что у него сжалось сердце.
— Пашенька. Ты устал. Ты просто устал. На тебе проект, ты не спишь. Я всё понимаю. Но выгонять мать из дома — это так ты хочешь запомниться? Я тебя растила одна, без отца, последние колготки зимой донашивала, чтобы у тебя был нормальный портфель в школу. А ты теперь…
Классика. Старая пластинка, которую Павел знал наизусть. Каждый раз, когда он пытался обозначить границы, мать включала «отца не было, колготки донашивала, портфель». И он ломался.
Но в этот раз рядом была Яна. Она сидела тихо, не вмешивалась. И её молчание вдруг оказалось тяжелее всех маминых слов.
— Я тебя не выгоняю. Я прошу уважать мой дом.
— Дом? Это квартира в ипотеке. И кто её тянет? Ты. А она что?..
Галина Станиславовна кивнула в сторону Яны и осеклась. Но жест был красноречивее любых слов.
Она уехала, ключ оставила. Павел закрыл за ней дверь, вернулся на кухню. Яна всё так же сидела над остывшей чашкой.
— Знаешь, Паш, — тихо сказала она, — я тебя очень люблю. Но я не готова быть третьим человеком в своём собственном браке. Ты пойми: она не уедет в Обуховку. Она не уедет никуда. Она будет сидеть в тебе и ждать, пока я уйду. И однажды я уйду.
Она встала и ушла в спальню. Не хлопнула дверью, не закатила скандал. Просто закрыла за собой дверь. И это было страшнее всего.
Павел остался на кухне. Достал ноутбук, открыл банковскую историю за последние три года. Цифры складывались в безжалостную картину: за это время мать получила от него сумму, которой хватило бы на первый взнос по их с Яной ипотеке. Половина машины. Год отпусков. А он всё отдавал и отдавал, не замечая, что дом, ради которого он это делал, уже трещит по швам.
Он набрал мать.
— Мам, скажи честно. Ты свою квартиру случайно не сдаёшь?
Трубка замолчала. Потом зашуршала, будто трубку перекладывали из руки в руку.
— Ну… сдаю. Девочкам-студенткам. А что? Ты сам говорил — сдавай. Деньги мне на жизнь нужны.
— Я тебе присылаю на жизнь. Каждый месяц. Шесть, восемь, десять тысяч. Куда уходят они?
— Пашенька, ну что ты как ревизор. На Джека, на врачей, на коммуналку. Я не сижу на твоей шее.
— Мам, — голос у Павла стал тихим и чужим, — я архитектор. Я живу расчётами. Твоя коммуналка — тысяча триста зимой, семьсот летом. Ветеринар — раз в полгода. Корм — пять тысяч в лучшем случае. Остаётся ещё аренда от студенток. И мои переводы сверху.
Он остановился и сказал то, чего боялся говорить все эти годы:
— Ты не на шее сидишь. Ты на моём браке сидишь.
Договорились встретиться на нейтральной территории — в кафе на Набережной. Яна не поехала, и Павел не стал настаивать.
За столиком у окна, где пахло кофе и ванилью, мать выглядела иначе: без привычной скандальности, поджарая, напряжённая, будто перед прыжком. Павел положил на стол папку с распечатками и конверт.
— Что это?
— Я беру кредит под залог твоей квартиры. Отдам полностью. Документы уже у нотариуса, копии здесь. С понедельника закрываю карту, с которой переводил тебе деньги. Открою новую. Номер дам только Яне.
Мать откинулась на спинку стула. Пауза длилась секунд десять.
— Ты серьёзно? Из-за бабы?
— Из-за себя. Я устал быть банкоматом. Я устал просыпаться от твоих ночных звонков. Я устал оправдываться перед женой за то, что не могу сказать матери «нет».
— Ты хоть понимаешь…
— Понимаю, — перебил он. — Я понимаю, что ты растила меня одна. Что тебе было тяжело. Что я тебе обязан.
Он подвинул конверт через стол.
— Здесь двести восемьдесят тысяч. Ровно столько, сколько я перевёл тебе за пять лет сверх того, что требовалось на реальные расходы. Тут расписка — подтверждение, что я ничего тебе больше не должен.
Галина Станиславовна побелела. Машинально взяла конверт, повертела в руках.
— Паша… Ты это серьёзно?
— Серьёзно. Ты можешь их не брать. Тогда я открою счёт на имя Джека. Смешно звучит, но ветеринарная клиника «Лапка» принимает пожертвования. У них как раз приют на левом берегу, собаки голодные. Двести восемьдесят тысяч — это год корма и операций для трёх десятков хвостов. Выбирай.
Он встал. Положил на стол чек за кофе — свой. И направился к выходу, чувствуя, как внутри впервые за пять лет разжимается какой-то тугой, ржавый механизм.
За спиной скрипнул стул. Мать поднялась.
— Ты думаешь, я их не возьму? Возьму. И потрачу. Потому что я заслужила. Я тебя растила, пока твой отец…
Павел обернулся в дверях.
— Мам, это последнее, что я от тебя слышу об отце. И последнее, что я тебе даю. Дальше — сама.
Он вышел на Набережную. Апрельский ветер гнал по асфальту прошлогодние листья, гомонили чайки над порогом, какая-то девочка с воздушным шаром тянула мать за рукав: «Смотри, утка!» Павел сел в машину и три минуты сидел неподвижно, глядя на приборную панель.
Потом достал телефон. В банковском приложении нашёл старую карту, ту самую, с которой переводил матери. Нажал «Заблокировать». Подтвердил.
Внутренний голос, который всегда говорил мамиными интонациями, затих.
Дома пахло пирогом. Яблочным. Яна стояла у плиты, в том самом старом растянутом свитере, и помешивала что-то в сотейнике. Услышала шаги, обернулась.
— Как всё прошло?
Павел достал из кармана сломанный пополам ключ — тот самый, от входной двери, — и положил на стол. Второй экземпляр.
— Я закрыл карту. И больше она сюда не войдёт.
Яна опустила ложку на подставку.
— Паш… Ты понимаешь, что она тебе этого не простит?
— Понимаю, — он обнял её со спины и уткнулся лицом в макушку, пахнущую корицей. — Я не за прощением ездил. Я за тобой ездил. Точнее — чтобы ты осталась. Со мной.
Она повернулась, посмотрела ему в лицо и ничего не сказала. Просто взяла сломанный ключ, подержала на ладони и положила в ящик стола, где лежали старые чеки и инструкции к бытовой технике. Туда, куда складывают то, что больше не понадобится.
