Винница, частный сектор под Сабаровом. Тихие улочки, вишни через забор, у каждого второго — бак для мусора у ворот. У меня — металлический, зелёный, тяжёлый. У тёщи, Валентины Петровны, — точно такой же, синий, стоит возле её гаража. Расстояние между нашими домами — двор наискосок и кусок дороги, секунд пятнадцать пешком.
Она им не пользуется. Вообще.
Каждое утро, ровно в семь двадцать, тёща выходила со своим джек-расселом Гучком на прогулку. Маленький, вертлявый, с противным лаем — зато гадил, как взрослая овчарка. Маршрут у них был один и тот же: вдоль забора, мимо покосившейся голубятни дяди Толи, остановка у моих ворот. Пока Гучок обнюхивал столбик, Валентина Петровна деловито открывала мой бак и швыряла туда завязанный пакет. Я видел это из окна кухни — через щель в шторе, когда стоял с кружкой растворимого кофе.
Первый раз я спросил спокойно. Догнал у калитки: «Валентина Петровна, ну у вас же свой бак, чего вы к моему…» Она поправила очки, улыбнулась и сказала: «Андрюша, какая разница? Приедет машина — всё вывезут». Развернулась и пошла, а Гучок на прощание гавкнул.
На неделе температура поднялась до тридцати. Бак стоял на солнце, и к десяти утра во дворе уже невозможно было дышать. Я мыл его с «Доместосом», поливал из шланга, оставлял проветриваться с открытой крышкой. Толку ноль — на следующий день свежая порция.
Жена говорила: ну мама же, ну не начинай. Я и не начинал. Просто перестал пить кофе у окна.
Через две недели случился эпизод, после которого всё и завертелось. Я выходил на маршрутку — в белёсой рубашке, наглаженный, ехать на встречу с клиентом. Тёща как раз заканчивала утренний ритуал. Увидела меня, улыбнулась ещё шире и сказала Гучку: «Смотри, хозяин бака идёт». И засмеялась.
Я не ответил. Сел в «Богдан», заплатил пятнадцать гривен и всю дорогу смотрел на треснувшее стекло.
В тот же вечер я перетащил из сарая старую эмалированную кастрюлю — огромную, литров на тридцать, с облупленным дном. Поставил в гараже. Каждый пакет, который тёща кидала в мой бак, я аккуратно перекладывал туда. Герметично закрывал крышкой, прижимая кирпичом. Для верности обматывал скотчем.
Скопилось шесть пакетов. На улице стояла духота, в гараже пахло так, что я задерживал дыхание, когда заходил за велосипедом. Жена ничего не замечала — я вывозил кастрюлю из дома глубокой ночью и возвращал до рассвета. Всё это время тёща была уверена, что я смирился. Даже стала приветливее: приносила нам борщ в литровой банке, интересовалась, когда у нас наконец появятся дети. На её юбилей нас позвали за две недели — пятьдесят пять лет, шашлыки во дворе, человек пятнадцать гостей.
Я согласился помочь с мангалом.
Утром праздника я поднялся затемно. Перебрал пакеты, выбрал два самых надёжных, остальные оставил на потом. Достал из сарая стремянку, обмотал тряпками ножки — чтобы не скрипела. Надел старые штаны и полез на чердак.
У тёщи во дворе, аккурат над столами, нависала ветка старого ореха. Соседского? Нет, с моего участка — просто дерево разрослось и перекинуло крону через забор, но об этом все как-то забыли. Я выбрал место над столом для закусок. Там уже стояли тарелки с нарезкой, хлеб, солёные огурцы в мисочке, бутылка хреновухи.
Привязал два пакета к ветке, замаскировал сухими листьями, которые собрал ещё с осени. С чердака было видно, как они лежат в зелени — маленькие, нестрашные, вроде беличьих гнёзд.
Спустился, переоделся, пришёл к тёще с бутылкой «Шабо» и улыбкой. Мангал уже дымил вишнёвыми поленьями. Гости рассаживались — соседи, бывшие коллеги по фабрике, сестра тёщи Раиса с маленьким внуком, несколько её подруг. Гучка заперли в доме, чтобы не вертелся под ногами.
Я стоял с лопаткой для шашлыка и ждал. Ветер поднялся около двух, когда уже разлили по третьей. Порыв с реки — сначала лёгкий, потом сильнее.
Запах поплыл медленно. Сначала никто не понял — переглядывались, принюхивались, муж Раисы сказал, что, наверно, где-то жгут покрышки. А потом накрыло по-настоящему. Густо, сладко, до рвотного позыва. Тёща как раз несла тарелку с салом. Остановилась на полпути, сморщилась: «Что за…»
Кто-то из гостей начал кашлять. Женщина в светлом костюме поднесла салфетку к носу. Сестра тёщи оглядывалась с таким лицом, будто сейчас вызовет санэпидемстанцию.
А потом верхний пакет съехал.
Он шлёпнулся прямо на тарелку с нарезанным хлебом и овощной нарезкой — глухо, тяжело, с противным чавкающим звуком. Бутылка хреновухи покачнулась, но устояла. Второй пакет зацепился и повис, раскачиваясь над столом.
За столом стало тихо. Кто-то ахнул, кто-то вскочил. Раиса прижала руку ко рту. Тёща застыла с тарелкой сала в одной руке и рагу из синеньких в другой. Её лицо меняло цвет — с праздничного розового в пятнистый красный.
Я подошёл к забору, вытер лопатку о край мангала и заговорил. Без крика, тихо — так, чтобы все услышали.
— Валентина Петровна, вы уж извините. Я просто вернул ваше. Каждое утро, когда вы кидаете мне в бак то, что оставил Гучок, я всё это собираю. Полтора месяца. Шесть пакетов. Вы же говорили — какая разница, приедет машина и вывезет. Вот я и подумал: пусть приедет — с вашего стола.
Гости переглядывались уже с другим выражением. Соседка, которая всегда подкармливала бездомных кошек, спросила: «Валя, ты правда?..»
Тёща молчала. Не оправдывалась, не кричала, не хваталась за сердце. Просто стояла. Гучок в доме зашёлся истерическим лаем — и это был единственный звук.
Потом её сестра Раиса сложила руки на груди и сказала: «Я тебе всегда говорила, что ты перегибаешь». Женщина в светлом костюме демонстративно отодвинула тарелку и стала собирать сумочку.
Тёща оглядела пустеющий стол, разорванный пакет, поникший салат, гостей, которые уже не скрывали брезгливости, и выдавила:
— Андрей… я… прости.
Не мне. В воздух. Но этого хватило.
Я кивнул, положил лопатку на мангал и ушёл через свою калитку, не оборачиваясь. Слышал, как гости расходятся, как хлопают дверцы машин, как Раиса что-то втолковывает сестре тихим, но жёстким тоном. Тёща осталась во дворе одна. Потом пошла в дом, и ещё долго было слышно, как она двигает стулья и собирает посуду.
А наутро я проснулся в семь, подошёл к окну, отодвинул штору.
Валентина Петровна вышла с Гучком. Прошла по тропинке, свернула к моим воротам, на секунду замерла. Пакет качнулся в руке. Она перехватила его покрепче и пошла дальше — к своему синему баку у гаража. Подняла крышку, бросила.
Закрыла. Оглянуться — не оглянулась.
Я налил себе кофе. На плите сиротливо стояла вчерашняя литровая банка с борщом — я так и не вернул пустую. Ничего, донесу как-нибудь.
