Маршрутка бросала из стороны в сторону, над ухом пиликало чье-то радио, а я разглядывал дождевые капли, ползущие по стеклу. Восемь гривен за проезд, семь остановок до отцовской окраины. В рюкзаке лежал почти разряженный телефон с поздравлениями от друзей — недельной давности. В тот день, когда он должен был стоять у меня за спиной и неловко хлопать по плечу, отец ловил щуку под Купянском.
Родители развелись, когда мне стукнуло семь. Мама потом рассказывала — устала вытаскивать его из компаний, дожидаться с ночных посиделок. Он не пил, не буянил, просто… исчезал. Сначала на час, потом на сутки, а потом уже и из нашей жизни.
Мы остались вдвоём с мамой в двушке на Салтовке. Она устроилась учительницей младших классов в сто двадцать третью школу, я донашивал куртки за двоюродным братом. На дни рождения отец исправно звонил — минуты на три, чаще всего из машины или с озера, и обещал «вот-вот заехать». Я верил. Ждал его у окна, вытягивал шею на каждый звук двигателя во дворе. К семнадцати годам я уже просто кивал в трубку и ничего не ждал.
Но восемнадцатилетие — это ж не просто дата. Мама затеяла праздничный ужин, сама напекла медовик, украсила комнату гирляндами и купила ту самую акустическую гитару, которую я засматривал в витрине «Музыкального квартала» на проспекте Науки чуть ли не полгода. Я сам отправил отцу сообщение: «Будет пару друзей и торт. Вообще-то совершеннолетие. Приходи». Он ответил: «Хорошо, планирую быть».
В семь вечера у нас уже вовсю играла музыка, Даня притащил колонку, Лера принесла свой фирменный салат с копченой курицей. Мама раскраснелась от плиты, на столе стояло всё, что я люблю. Я то и дело поглядывал на телефон. В половине девятого отца всё ещё не было. Я вышел на балкон, набрал его номер — гудки шли долго, как в бездонную яму. Наконец трубку подняли.
— Алё! — не его голос. Кто-то из компании. Сзади гогот, свист, плеск воды. — Слышь, Серёга, тут тебя какой-то Олег. Да, Олег, сын, наверное.
Я услышал, как он взял трубку, тяжело дыша — тащил, видать, что-то из лодки.
— Олежка, здорово! С днюхой! Ты это, извини, мы тут с пацанами на затоне застряли. Клёв шальной. Я позже наберу, лады?
Я смотрел на соседский тополь, на светящиеся окна девятиэтажки напротив. — Ага. Бывай. — И вернулся к гостям. Мама перехватила меня в коридоре.
— Не приедет? — спросила она, и голос дрогнул.
— Угадай, — я выдавил улыбку. — У него клюёт.
Она прижала меня к себе — крепко, без единого слова. Мы не обсуждали это больше ни в тот вечер, ни на следующий день.
Через неделю отец позвонил сам.
— Слушай, я там подарок тебе купил. Подскочишь? Заодно чаю попьём.
Я собрался зачем-то. Ехал в той самой маршрутке с дождём. У подъезда его хрущёвки пахло подвальной сыростью, на третьем этаже вечно горела одна лампочка, вторая — разбитая. Я поднялся, позвонил.
Дверь открыл отец — в штормовке, прямо при мне достал из угла длинный свёрток в блестящей бумаге.
— Ну, давай, смотри!
Я развернул. Телескопическая удочка, неплохая, с надписью «Flagman». Такие на рынке у «Барабашово» по полторы тысячи гривен идут. Я знал, сколько она стоит, потому что он мне такие цены называл однажды, когда я просился с ним.
— Вот, теперь и вместе махнём куда-нибудь. У меня и снастей на двоих хватит, — он улыбался широко, искренне. — В субботу собираемся на Печенежское водохранилище. Поехали? Карп пошёл — ух!
На столе у него лежал недопитый чай с лимоном, рядом — карта глубин и рассыпанные крючки. На холодильнике магнитом держалась моя фотография из третьего класса. Единственная. Я аккуратно отложил удочку к стене.
— Не, суббота у меня занята, — сказал я. — Мы с мамой хотим на дачу съездить, помочь по хозяйству. Извини.
Он пожал плечами.
— Ну, давай тогда в другой раз. Смотри, какая штука! А то всё за компом сидишь.
Он не понял. И, наверное, не поймёт никогда, что эта удочка для меня — не подарок, а квитанция. Чек за все пропущенные дни рождения, родительские собрания, за каждый раз, когда я стоял у окна. За то, что я перестал ждать ещё до того, как научился бриться.
Я попрощался, вышел под моросящий дождь. Удочка упиралась в плечо, как ружьё, из которого не выстрелили.
Дома мама гремела на кухне посудой. Увидела свёрток.
— Это от него?
— Ага. Инвентарь. — Я прислонил удочку к шкафу в прихожей. — Будет ждать своего часа.
Она ничего не ответила, только сняла фартук и подошла ко мне. Мы стояли посреди коридора, и вместо привычной горечи меня наполнило странное облегчение, будто с меня сняли чужую куртку.
Позже, когда мама легла спать, я достал гитару. Подстроил колки, тронул струны — звук поплыл по комнате, смешиваясь с шорохом дождя за окном. В прихожей у шкафа стояла удочка в блестящей обёртке, я так и не снял упаковку. За стеной скрипнула кровать — мама перевернулась на другой бок. Я перестал играть и просто сидел, слушая, как капли бьют по карнизу.
