Говорили, что владелец конного завода «Золотая Подкова» под Львовом Остап Романович Гайдук может купить всё, что захочет. Но с норовом живого существа не справится ни один кошелёк.
Жеребца по кличке Антей привезли из-под Мукачево в конце сентября. Четырёхлетний буланый красавец с чёрной гривой и дикими, налитыми кровью глазами. Легендарный производитель, потомок чистокровных русских рысаков. Остап Романович отсчитал за него шестнадцать тысяч долларов, даже не моргнув, и уже представлял, как будет красоваться на нём перед гостями. Но не прошло и трёх дней, как на конюшне начался сущий ад.
Антей не подпускал к себе никого. Он сносил перегородки денника, кусал конюхов и с диким ржанием вставал на дыбы при одном только запахе человека. Двое лучших берейторов завода ушли с синяками и рваными ранами на плечах. Сам Остап Романович попытался однажды накинуть на него недоуздок — жеребец так дёрнул головой, что хозяин отлетел к стене и рассёк бровь. Шов накладывали уже в травмпункте.
— Стрелять такую скотину надо, а не деньги за неё платить, — ворчал управляющий пан Петро, разглядывая очередную разбитую в щепки дверь.
Остап Романович только зубами скрипел. Продать — значит признать, что его надули. Усыпить — выбросить шестнадцать тысяч в канаву. А держать дальше — бояться, что завтра кого-нибудь покалечит уже до смерти.
Выход нашла девушка из ночной смены. Зоряна работала на конюшне всего второй месяц — мыла инвентарь, подсыпала опилки в денники, поила лошадей после вечерней прогонки. Невысокая, лет двадцати с небольшим, из села под Стрыем. Никто её особенно не замечал, пока однажды утром сам Гайдук не застал её у денника Антея. Девушка стояла в полуметре от решётки и что-то тихонько напевала. Жеребец не метался, не бил копытами, а только косил на неё влажным глазом и нервно прядал ушами.
— Ты что тут делаешь? — рявкнул Остап Романович. — Жить надоело? Он же тебя убьёт, дура!
Зоряна обернулась и спокойно пожала плечами.
— Он не злой. Ему просто больно. Посмотрите, как он голову задирает, когда кто-то слева заходит. Не от страха, а потому что шею сводит.
Остап Романович замер. Он вспомнил: жеребец действительно сбрасывал людей, когда к нему подходили с левой стороны. Всегда с левой.
— И что, — усмехнулся он, — сама, значит, справишься?
— Справлюсь, — ответила девушка, даже не улыбнувшись.
— А если нет?
— Тогда уволюсь. Но сначала справлюсь.
Запал у неё был неожиданный. И Гайдук, уже уставший от собственного бессилия, махнул рукой:
— Ладно. Усмиришь его — проси что хочешь. Любую премию, любую должность. Хочешь — старшим конюхом поставлю.
Зоряна посмотрела ему прямо в глаза.
— А если я его усмирю, вы на мне женитесь.
Гайдук сначала подумал, что ослышался. Потом расхохотался так, что зазвенело под крышей конюшни.
— Вот это аппетит! — он упёр руки в бока. — Ты вообще кто? Девчонка с опилками. А я, по-твоему, на ком угодно женюсь?
— Как угодно, — спокойно сказала она. — Тогда не мешайте мне работать.
Вокруг уже собрались конюхи. Кто-то хмыкал, кто-то громко отпускал ехидные замечания. Остап Романович чувствовал, что заарканился сам: отступить сейчас — потерять лицо перед всеми.
— Хорошо, — сказал он громко и зло. — Завтра в девять утра. Открытый манеж. Если этот псих подпустит тебя к себе и даст на себя сесть без привязи, я беру тебя в жёны. Свидетелей тут хватает. А не выйдет — чтоб духу твоего на «Подкове» больше не было.
Утром у манежа собрался весь завод. Остап Романович стоял в первом ряду, сложив руки на груди, и даже не пытался скрыть скептическую усмешку. Управляющий пан Петро на всякий случай держал наготове ружьё с усыпляющим зарядом.
Антей вылетел в манеж как чёрт из преисподней. Он кружил вдоль ограждения, взрывал копытами песок, его бока блестели от пота. Зоряна вышла на середину без хлыста, без чомбура, даже без перчаток. Подняла пустые ладони и медленно пошла на жеребца.
Тот замер. Прижал уши. Захрапел. Девушка остановилась в трёх шагах и заговорила — так тихо, что с трибуны никто не слышал ни слова.
Минута тянулась как час. Жеребец переступил с ноги на ногу, опустил голову. Потом сам сделал шаг вперёд и ткнулся мордой ей в ладонь. Она провела рукой по его ганашам — и зверя не стало. Осталась лошадь.
Когда Зоряна без седла, ухватившись за гриву, поднялась на спину Антея и проехала круг по манежу, никто не вымолвил ни слова. Остап Романович смотрел, как жеребец спокойно идёт под девушкой, словно всю жизнь её знал, — и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
Она спрыгнула, отряхнула руки и подошла к нему.
— Ну, что? — спросила Гайдука тихо.
— Как… — выдохнул он.
— Покажите, — ответила Зоряна и повернулась к замершим конюхам. — Мне нужен фонарик и тёплая вода.
Под левым ухом Антея, спрятанный под густой гривой, обнаружился старый, загноившийся шрам. Кто-то когда-то сильно рассёк ему кожу, и рану толком не обработали. Каждый раз, когда на жеребца пытались надеть уздечку или дёргали слева за повод, ремень давил прямо на воспалённый участок. Животное не сходило с ума от дикости — оно просто кричало от боли, которую никто не удосужился заметить.
Остап Романович стоял над раной, которую промывала ветеринар, и молчал. Перед ним в одно мгновение перевернулось всё, что он знал о своём «неукротимом» жеребце. Он хотел сломать зверя силой, а зверь всего лишь защищался от ежедневной пытки.
Через три недели Антей вышел на первую спокойную прогонку. Рана затянулась, гриву выстригли, упряжь заменили на мягкую, анатомическую. Он больше не бросался на людей.
А Остап Романович сидел в своём кабинете, крутил на пальце тяжёлый серебряный перстень с гербом завода и вспоминал собственные слова, сказанные при свидетелях. Он ведь обещал. При всех. И отступать было некуда.
Вечером он вызвал Зоряну к себе.
Она вошла как обычно — спокойная, прямая, в простом свитере грубой вязки, с запахом лошадиного пота на руках.
— Значит, так, — сказал Гайдук и пододвинул к ней через стол бархатную коробочку. — Я слово держу. Свадьба через месяц. Распоряжение уже дал.
Зоряна взяла коробочку, открыла, посмотрела на тонкое золотое кольцо и вдруг рассмеялась — легко, как смеются не над человеком, а над целой ситуацией.
— Спрячьте, Остап Романович. Я за вас замуж не пойду.
— То есть как?!
— А вот так, — она закрыла коробочку и положила обратно на стол. — Я сказала это, чтобы вы в меня поверили. Хотя бы на минуту. Хотя бы для вида. Если б я попросила премию в три тысячи гривен, вы бы меня на порог к нему не пустили. А так — дали шанс. Вот и всё.
В кабинете повисла звонкая тишина. Гайдук смотрел на девчонку, которая только что отказалась от положения хозяйки конезавода, и никак не мог собрать разбежавшиеся мысли. По итогу он откинулся на спинку кресла и хрипло расхохотался.
— Ну ты даёшь… Ну ты даёшь!.. — он вытер лоб ладонью. — А если б я не согласился на такую цену? Что тогда?
— Придумала бы другое, — просто ответила Зоряна. — Важно было только одно: чтобы вы отошли и не мешали мне работать. И всё.
Через полгода Зоряна стала главным тренером по работе с проблемными лошадьми на «Золотой Подкове». Антей ходил только под ней. А сам Остап Романович, встречая её в коридоре, каждый раз чуть заметно кивал — с тем особым уважением, которое не купишь ни за какие деньги.
Колечко, кстати, всё-таки пригодилось. Правда, совсем не ей. Пан Петро, угрюмый управляющий, который в то утро держал наготове ружьё, через год надел на палец Зоряны именно его. Под аплодисменты всего завода, у того самого манежа, где буланый жеребец Антей когда-то стоял смирно и слушал, как девушка поёт ему колыбельную.
