Меня зовут Тарас, мне сорок один, я наладчик промышленных холодильных установок, живу в Кривом Роге уже пятнадцать лет — переехал сюда, когда женился на Оле. Тёщу свою, Валентину Дмитриевну, я поначалу воспринимал как обычную неудобную родственницу: приезжает без звонка, лезет с советами, как варить борщ и как воспитывать сына. Обычная история, каких тысячи. Но за последний год она превратилась в кого-то другого — в человека, который в тридцать восемь градусов жары среди июля вдруг начинает говорить про какие-то "феномены", которых, по её словам, раньше не было.
Расскажу, как это выглядело с моей стороны, потому что со стороны Ольги и её матери всё это, наверное, звучит совсем иначе — как будто я издевался, отмахивался, не слушал. А я просто жил обычной жизнью работающего мужика, у которого зарплата, ипотека за трёшку на Соцгороде и сын-восьмиклассник, готовящийся к ДПА. Мне было не до климата.
Началось всё в июле, когда в квартире почти неделю не работал кондиционер — сгорел компрессор, а запчасть везли из Днепра три дня. Валентина Дмитриевна приехала к нам "помочь с ребёнком", хотя по факту всё время сидела у окна с телефоном и читала какие-то статьи про аномальную жару в Европе. Я тогда ещё пошутил — мол, мама, вы теперь у нас метеоролог. Она не засмеялась, только отложила телефон на подоконник экраном вниз.
— Тарас, ты в курсе, что в этом году уже трижды был побит температурный рекорд по области? — спросила она.
Я как раз чинил тот самый компрессор на балконе, весь мокрый от пота, злой, и мне было совершенно не до разговоров про рекорды.
— Валентина Дмитриевна, — говорю, — лето. Жарко. Так было всегда.
— Не всегда, — ответила она. — Раньше было по-другому. Я помню, как в девяностые сорок градусов казались катастрофой на всю область, а теперь это просто вторник.
Я тогда решил, что она насмотрелась новостей и просто нашла себе новую тему для тревоги — после того как перестала волноваться о том, что мы с Олей мало времени проводим с Максимом. У пожилых людей так бывает: переключаются с одной тревоги на другую. Я не придал значения.
Но дальше стало хуже. Она начала звонить нам по вечерам и рассказывать про какое-то течение в Атлантике, которое, по её словам, может "остановиться" и тогда в Европе станет холоднее, а не теплее, и это якобы связано с той же самой жарой. Мне это казалось полным абсурдом — как может от жары стать холодно? Я говорил Оле: твоя мать насмотрелась передач, надо её как-то отвлечь, может, кружок какой найти, шахматы, вязание.
Оля обижалась на такие слова. "Ты вообще не слушаешь, что она говорит, — упрекала она меня за ужином, отставляя тарелку. — Она читает серьёзные исследования, а не желтуху какую-то". Я пожимал плечами: какая разница, что она читает, если у нас крыша на даче в Радушном течёт третий год, а я всё не могу выкроить время починить.
Переломный момент случился в конце августа. Мы поехали на ту самую дачу все вместе — я, Оля, Максим и Валентина Дмитриевна. Стояла невыносимая духота, воздух был густой, как будто его можно резать ножом. Даже ночью термометр на веранде показывал двадцать девять. Максим не мог уснуть, ворочался, жаловался, что ему душно. И вот тогда тёща вышла на веранду в три часа ночи — я тоже не спал, курил на крыльце, хотя обещал Оле бросить, — и села рядом со мной, ничего не говоря.
Мы просидели так минут десять, прежде чем она заговорила.
— Ты знаешь, я в этом доме тридцать пять лет живу летом, — сказала она. — Раньше к полуночи всегда становилось прохладно, надевали кофты. А сейчас — смотри сам.
Я посмотрел на термометр за окном веранды. Двадцать девять и три десятых.
— Это не просто жаркое лето, Тарас, — продолжила она. — Это что-то другое. Я читала, учёные сами говорят, что реальность обгоняет их прогнозы. Что то, что должно было случиться через тридцать лет, происходит уже сейчас.
Я хотел отшутиться, но не смог. Потому что в тот момент вспомнил, как в прошлом году на моей работе, на заводе, из-за жары дважды отключали часть цехов — не выдерживали трансформаторы. Как в новостях мелькала информация о рекордных ценах на электроэнергию из-за перегрузки сетей летом. Как мой коллега Игорь рассказывал про наводнение у родственников в Германии, а через месяц — про засуху там же.
Я тогда не сказал тёще ничего умного. Просто затушил сигарету и пошёл спать. Но что-то во мне сдвинулось.
Через неделю после той дачи Валентина Дмитриевна попала в больницу — тепловой удар, давление подскочило до критических значений, её увезли на скорой прямо с рынка на Тернивке, где она покупала помидоры. Врач сказал, что таких случаев в это лето у них было втрое больше, чем обычно, и что возраст здесь не главный фактор — организм просто не успевает адаптироваться к таким перепадам.
Я сидел в приёмном покое городской больницы номер семнадцать на железном стуле, который качался на одной ножке, и ждал, пока её осмотрят. В коридоре не работал вентилятор, кто-то из санитаров пытался его починить отвёрткой и матерился сквозь зубы. Я достал телефон, открыл галерею и нашёл фотографию — та самая дача, веранда, термометр, снятый три года назад в такую же ночь. Двадцать один градус. Сравнил с тем, что видел неделю назад. Убрал телефон в карман и просидел так ещё час, глядя на дверь, за которой её осматривали, и катая в пальцах смятую бумажку от автомата с водой.
Когда её выписали через два дня, я сделал то, что должен был сделать раньше. Я не стал говорить красивых слов и извиняться напоказ — она бы это не приняла, она женщина сдержанная. Я просто взял отгул на работе, поехал в магазин на проспекте Металлургов и купил нормальный кондиционер для её квартиры на Покровском — не тот старый, что дребезжал и еле тянул, а новый, инверторный, за двадцать две тысячи гривен. Установил сам, за один день, вместе с зятем её соседки, который тоже разбирается в технике.
Когда закончил, она стояла в дверях кухни и смотрела, как я проверяю пульт.
— Зачем ты это сделал? — спросила она.
— Затем, что фреон в старом уже на исходе был, — ответил я, закручивая последний винт на решётке. — И затем, что не дело это — вам ещё год ждать, пока я соберусь.
Она ничего не ответила. Потом включила кондиционер и села в кресло напротив, подставив лицо под прохладную струю воздуха.
Прошло почти два года с той дачной ночи. Валентина Дмитриевна больше не звонит нам каждый вечер с тревожными новостями — она завела себе привычку каждое утро выходить на балкон в семь утра, пока ещё не так жарко, и поливать герань, которую пересадила в тень, потому что на солнце та стала гибнуть ещё в мае, хотя раньше выдерживала до июля. В прошлом месяце к нам заезжал её сосед по даче, дядя Витя, и между делом сказал, что колодец у них во дворе, из которого поколениями брали воду, этим летом обмелел настолько, что впервые за сорок лет пришлось бурить новую скважину — за счёт кооператива, вскладчину, по три тысячи гривен с участка. Валентина Дмитриевна, услышав это, отметила дату в своём блокноте, где она теперь записывает такие вещи — я видел этот блокнот на кухонном столе, когда заходил чинить смеситель: страницы исписаны цифрами, датами, короткими пометками про колодцы, герань, рекорды температуры. Рядом лежала ручка с закушенным колпачком.
