Задняя дверь в половине шестого
Я переехала в этот дом под Черновцами в октябре, когда от прежней жизни остались только коробки и тишина. Дом достался от бабушки — старый, с просевшим крыльцом и яблоней, которая в ту осень дала такой урожай, что яблоки лежали даже на шифере сарая. По утрам я выходила на веранду с кружкой растворимого кофе и смотрела, как над Прутом встаёт солнце. Соседка через забор, пани Лидия, первым делом сообщила, что здесь «нормальные люди живут тихо и без глупостей». Я кивнула, хотя ещё не знала, что она будет считать глупостью.
Кошка появилась в январе. Тощая, серая, с рваным ухом. Она сидела у старой груши и смотрела на меня так, будто заранее извинялась за то, что посмела существовать на моей территории. Рёбра выпирали даже сквозь зимнюю шерсть. Я поставила миску с остатками вчерашнего супа. Она не подошла, пока я не закрыла дверь. Через час миска была пуста, вылизана до блеска, будто её мыли с мылом.
С того дня я выставляла еду каждое утро. Кошка приходила в разное время — то в семь, то в одиннадцать, иногда уже затемно. Я назвала её Мартой. Не знаю почему — просто вырвалось однажды вслух: «Ну що, Марто, як спалося?» Она дёрнула ухом и посмотрела с достоинством королевы, которой предложили присесть на перевёрнутое ведро.
В феврале я заметила, что Марта округлилась. Сначала грешила на то, что у меня слишком жирный бульон. Но нет — она носила. Пани Лидия, увидев меня с кастрюлькой у забора, поджала губы:
— Ой, Мирославо, да не кормите ви ту драну кицю. Потім будете мати під дверима цілий розплідник.
Я ответила, что пока она не просит денег на квартиру, я как-нибудь разберусь. Соседка фыркнула и ушла, хлопнув калиткой. Марта в тот момент сидела у моих ног — так близко, как никогда раньше — и не убежала.
В начале марта она пропала. Я ставила миску каждый день. Еда высыхала, заветривалась, к ней приходили только воробьи. Я ходила за дом, к лесополосе, звала её, слушала. В лесу пахло прелой листвой и чем-то сладковатым — будто забродившие яблоки так и не замёрзли до конца зимы. Марты не было.
На седьмой день я проснулась от звука, который сперва приняла за ветку, царапающую окно. Но звук был слишком настойчивый, ритмичный. Я накинула куртку прямо поверх ночной рубашки и открыла заднюю дверь.
Марта стояла на пороге. В зубах у неё что-то висело — маленькое, серое, безвольное. Она аккуратно перешагнула через порог, прошла на кухню, огляделась и положила котёнка на старый половик у печки. Потом села рядом, обернулась на меня и мяукнула.
Один раз. Коротко.
Я опустилась на корточки. Котёнок был крошечный, ещё мокрый за ушами, с закрытыми глазами. Марта легла рядом, и он тут же пополз к ней, тыкаясь носом в живот. Через минуту в кухне раздался звук — ритмичное причмокивание. Марта щурилась и смотрела на огонь в печи. Я подбросила дров.
Через два дня она принесла ещё одного. Тоже серого, с белым кончиком хвоста. Принесла так же — в зубах, через заднюю дверь в половине шестого утра. Я к тому времени уже спала вполглаза, ждала. Она положила второго в ту же коробку, что я выстелила старым флисовым пледом. И снова посмотрела. Теперь уже без вопроса — просто подтвердила: «Ты сказала — да».
Я заказала в интернет-магазине лежанку с бортиками. Тысяча двести гривен плюс доставка. В «Епіцентрі» купила две мягкие подстилки, миски на подставке и сухой корм для кормящих. Продавщица уточнила, сколько котятам. Я сказала: «Пока два. Может, будет больше». Она кивнула, будто в этом нет ничего особенного.
Пани Лидия, конечно, всё увидела. Через забор не спрячешь.
— Ну шо, уже цілий притулок відкрили? — спросила она, и в голосе было что-то среднее между завистью и раздражением. — Дітей немає, а кішок годуєте. Ясно.
Я не ответила. Просто сняла с яблони сухую ветку и пошла в дом.
А вечером сидела на полу у коробки, смотрела, как два серых комочка спят, уткнувшись в материнский живот. Марта ела — теперь уже не жадно, не озираясь. С паузами, будто пробуя каждый кусок на вкус заново. Иногда поднимала голову и смотрела на меня. Слёзы капали на колени сами, без всхлипов, без причины, которую можно было бы назвать вслух. Это был первый раз за год, когда я плакала не от горя.
На третий день пришёл третий котёнок. Самый мелкий, рыжий, как старая бабушкина качалка. Марта принесла его и упала рядом — усталая, вымотанная, но с таким видом, будто дело сделано. Я налила ей тёплого молока. Пани Лидия как раз проходила мимо калитки с пустым ведром. Увидела рыжего на моих руках и процедила:
— Ну тепер точно під дверима табір влаштуєте.
Я подняла котёнка к груди, почувствовала, как он тычется в шею.
— Пани Лидие, — сказала я, — а вы никогда не думали, почему они ко мне идут, а к вам не идут?
Она открыла рот, закрыла. Развернулась и ушла.
Через неделю я отнесла всех трёх котят к ветеринару в центре города, на вулицю Головну. Осмотр, первичная обработка, рекомендации. Заплатила восемьсот шестьдесят гривен. Врач, молодой парень с уставшими глазами, спросил:
— Оставите себе?
— Не знаю, — честно сказала я. — Но пока они у меня.
Марта в переноске, которую я взяла напрокат за сто гривен в сутки, орала так, что на ресепшене переглядывались.
Через два месяца Марта перестала их кормить. Котята перешли на мягкий корм, носились по кухне, как три маленьких урагана. Рыжего я назвала Батон — за то, что он вечно лежал, раскинув лапы, похожий на кусок хлеба. Серого с белым хвостом — Шусть. А первого, самого осторожного — Груша, потому что он любил спать под той самой грушей, откуда всё началось.
В июне случилось то, чего я не ожидала. Пани Лидия сама подошла ко мне у колодца. Протянула пакет.
— Тут печінка куряча. Для вашої Марти. Кішкам корисно.
Я взяла пакет. Он был ещё тёплый.
— Спасибо.
— Та нема за що. — Она помолчала, разглядывая своё ведро, будто там было написано продолжение фразы. — У мене в молодості теж була кішка. Муська. Дванадцять років прожила. А потім я переїхала, і довелось її віддати. До сих пір собі не пробачила.
Мы постояли ещё немного у колодца, глядя, как Батон пытается поймать собственную тень.
А неделю назад я приняла решение. Открыла «OLX», выставила объявление. Написала честно: «Три кошенята, привчені до лотка, стерилізація матері оплачена. Віддам тим, хто серйозно». На следующий день позвонила девушка из Киева. Спросила про Шустя. Прислала фотографии своей квартиры, рассказала про кота, который у неё уже есть. Спросила, можно ли приехать на выходных.
В субботу она приехала на белом «Рено». Вышла с переноской, пахнущая какими-то духами, как цветущая липа. Шусть пошёл к ней на руки сразу, будто ждал именно её. Она уезжала, а я стояла на калитке и махала рукой, пока машина не скрылась за поворотом на Черновцы. Марта сидела рядом, невозмутимо вылизывала лапу.
Груша и Батон остались. Я написала под старым объявлением: «Один котик ещё ищет дом». Потом стёрла. Потом написала снова: «Два друга шукають одну родину». И оставила так.
Вчера пани Лидия принесла мне банку топлёного молока. Сказала, что у неё внук спросил, можно ли взять себе рыжего. Я ответила: пусть сначала приедет, познакомится. Не хочу отдавать в чужие руки.
Сегодня утром я сидела на веранде с кофе. Марта спала на перилах, свесив хвост. Батон катал яблоко по полу. Груша сидел на подоконнике и смотрел, как по двору бегает соседский пёс. Я взяла телефон, зашла в банковское приложение и перевела ветеринарной клинике предоплату за стерилизацию Марты — две тысячи триста сорок гривен. Нажала «Підтвердити». Экран мигнул: «Платіж успішний».
Я закрыла приложение, отложила телефон. Налила Марте свежей воды в миску. Она открыла один глаз, глянула на меня и снова задремала. Дышала ровно, глубоко, как дышат только те, кому больше не нужно убегать.
Пани Лидия умерла в конце ноября — тихо, во сне, соседи узнали только на третий день, когда не увидели дыма из её трубы. Её дом продали киевлянам, которые приезжают теперь только на лето, ставят на окна новые жалюзи и не здороваются через забор.
В мае, разбирая старый сарай, который достался мне вместе с домом — бабушка когда-то держала там кроликов, а пани Лидия, оказывается, годами хранила там банки и рассаду, — я нашла между досками жестяную коробку из-под монпансье. В ней лежал сложенный вчетверо тетрадный листок, пожелтевший, с рыжими разводами от ржавчины. Почерк был неровный, с сильным наклоном влево — совсем не мой и не бабушкин. «Муська, 2003–2015. Найкраща подруга, яку я віддала, бо злякалась. Більше так не робитиму». Дата стояла на десять лет раньше моего переезда.
Я поставила коробку на подоконник рядом с Грушей, который тут же обнюхал её и потерял интерес. Пани Лидии не было, чтобы спросить, зачем она хранила эту записку в чужом теперь сарае — может, просто забыла её там среди банок, а может, оставила специально, зная, что рано или поздно кто-то найдёт. За окном Марта гоняла по двору бабочку, а следом за ней, путаясь в высокой траве, неуклюже скакал Батон.
