Оксана заплатила за свет за девятнадцать лет вперёд. Не в буквальном смысле — просто так это ощущалось, когда она в очередной раз стояла в очереди в кассе на Радужном массиве в Черкассах, держала квитанцию и высчитывала, хватит ли до зарплаты на тетради для Мирослава.
Тетради стоили двенадцать гривен пачка. Она брала три.
Мирославу было четыре, когда отец уехал в Польшу «на сезон» и не вернулся. Сначала звонил каждую неделю, потом раз в месяц, потом присылал деньги на день рождения — и это тоже прекратилось году эдак к его десятилетию. Оксана не рассказывала сыну плохого. Говорила только: папа работает далеко, у него так сложилось. Она сама варила borsch на всю неделю по воскресеньям, сама носила уголь в частный дом, доставшийся от бабушки, сама сидела с ним ночами, когда он в шесть лет болел бронхитом и температурил под сорок.
За окном в такие ночи было тихо — только собака соседа Григорьевича иногда лаяла на прохожих, да гудел вдалеке последний троллейбус до депо. Она заваривала себе чай, который к утру всегда оставался недопитым, и садилась в кресло рядом с кроватью сына — не спать, просто быть рядом.
Мирославу сейчас двадцать шесть. Он инженер на заводе «Азовмаш», у него своя квартира в Мариуполе… вернее, была — теперь он снимает жильё во Львове, куда переехал в две тысячи двадцать втором. Он звонит матери каждое воскресенье в восемь вечера, привозит ей на день рождения то, что она никогда себе не покупает — хороший крем для рук, тёплый плед. И при этом — вот что странно — раз в несколько месяцев замолкает на неделю. Просто перестаёт отвечать на сообщения. Потом снова появляется, будто ничего не было.
Оксана долго думала, что это из-за работы. Оказалось — нет.
— Мам, я не сержусь на тебя, — сказал он ей летом, когда приехал на три дня погостить. Они сидели на веранде, пили компот из вишни, и телевизор в комнате бормотал новости, которые никто не слушал. — Просто иногда накатывает. Я смотрю, как у Дениса отец на футбол водил, а у меня фотография в телефоне и всё.
Оксана тогда не ответила сразу. Взяла с тарелки сушку, покрутила в пальцах, положила обратно.
— Я знаю, — сказала она. — Я не могу его тебе заменить.
— Я не прошу заменить. Я просто говорю, что было.
Она кивнула — но не потому, что не нашлась, что сказать, а потому, что действительно поняла, о чём он.
Ирина, соседка через два дома, знала эту историю почти всю — с того самого дня, когда Оксана двадцать лет назад пришла к ней плакать на кухню, потому что не знала, чем кормить ребёнка до аванса. Ирина работала кассиршей в «Сільпо» на проспекте Химиков и видела Оксану чуть ли не через день — та забегала после смены на швейной фабрике, брала хлеб, молоко, иногда яйца в кредит до пятницы.
— Ты ей не завидуй, — говорила Ирина своей дочери, когда та жаловалась на строгого отца. — Она мужа тоже когда-то любила, а он от неё сбежал, как только жизнь давить начала. Осталась одна с пелёнками.
О том, что случилось этим летом, Ирина узнала от самой Оксаны — та рассказала за чаем, спокойно, без надрыва.
Отец Мирослава — звали его Тарас — объявился весной. Через тридцать пять лет тишины, если считать с последнего звонка, написал сыну в мессенджер: мол, постарел, болеет, хочет наладить связь, приехать посмотреть, как тот живёт.
Мирослав неделю молчал, не отвечая ни матери, ни отцу. Потом сообщил Оксане, что хочет встретиться с Тарасом — один раз, чтобы «закрыть вопрос».
Встреча состоялась в кафе на площади Ринок во Львове. Тарас пришёл с букетом — неуместным, будто на свидание, — и с разговором о том, что «жизнь сложилась не так, как хотел», что «всегда думал о сыне», что «хочет наверстать».
Мирослав слушал минут двадцать. Потом достал телефон, открыл банковское приложение и положил перед отцом на стол.
— Вот, — сказал он. — Это перевод на счёт мамы. Триста двадцать тысяч гривен. Это моя зарплата за последние два года, которую я откладывал ей на операцию — у неё с коленом плохо, нужно эндопротезирование, а очередь по квоте два года ждать. Я собирал сам. Без тебя.
Тарас растерялся, начал что-то говорить про «время, чтобы всё исправить».
— У тебя было тридцать пять лет, — ответил Мирослав. — Я тебе не должен ещё одного шанса. А вот у мамы должок передо мной есть — только не денежный. Я собираюсь его отдать.
Он встал, оставил букет на столе и ушёл, не попрощавшись.
Через два дня Мирослав приехал в Черкассы, привёз с собой папку с документами — распечатку перевода, договор с клиникой в Киеве, где уже была предварительная запись на операцию за наличный расчёт, минуя очередь. Положил папку перед матерью на тот самый кухонный стол, за которым она когда-то считала копейки на тетради.
— Мам, ты записана на пятое сентября. Клиника оплачена полностью. Я договорился, реабилитация тоже включена — три недели, там хороший центр под Ирпенем.
Оксана открыла папку, увидела сумму прописью и долго молчала, разглядывая цифры, будто не могла поверить, что они настоящие.
— Это же твои деньги на квартиру, ты копил…
— Квартиру куплю позже. Колено тебе нужно сейчас.
Она закрыла папку и прижала её к себе — так, как когда-то прижимала к груди его, четырёхлетнего, в ночь после отъезда Тараса.
Прошло чуть больше года. Операцию Оксане сделали в срок, колено срослось хорошо, она снова ходит без палки и в этом сентябре впервые за пятнадцать лет вскопала весь огород сама, без помощи соседей. Тарас с тех пор не писал ни разу. А в ноябре, разбирая старые коробки при переезде на новую квартиру, Мирослав нашёл среди маминых бумаг конверт с алиментными квитанциями — оказалось, отец всё-таки платил, но крохи, три года подряд, ещё в начале двухтысячных, а потом просто перестал, ничего не объяснив. Мирослав показал находку матери молча, она взглянула, пожала плечами и убрала конверт обратно в коробку — туда, где ему и место.
