Эти брюки появились у нас дома в среду. Мама вернулась с работы со свёртком в сером бумажном пакете. Положила его на кухонный стол, рядом с эмалированным чайником, у которого носик был отбит от ударов о край крана. Не сказала ни слова. Так у неё было всегда, когда приносила что-то, чего ждали месяцами.
Я развернула бумагу. Бордовые вельветки из «Каштана». Широкие сверху, книзу зауженные, с металлическими заклёпками у карманов. Пахли магазином, в котором стояли в очереди с пяти утра. Я потрогала ткань. Она оказалась жёстче, чем я думала, но неважно. Это были самые красивые брюки, какие я видела за все свои одиннадцать лет.
— За тридцать пять рублей, — сказала мама и сняла пальто. — От тёти Гали. Из-под прилавка.
Я не спросила, откуда у тёти Гали тридцать пять рублей. В 1983 году такие вопросы не задавали.
Примерила я их в субботу. Вышла из комнаты походкой, которую подсмотрела у манекенщицы в передаче про парижскую моду. Мама отложила нож, которым чистила картошку. С ножом в одной руке и картофелиной в другой смотрела на меня дольше обычного.
— Не горбись, — сказала наконец.
Я повернулась к зеркалу в прихожей. Половица скрипнула. В этом зеркале была видна только верхняя половина тела, поэтому пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть ноги. Они выглядели как из журнала мод. Я опустилась на пятки. Половица скрипнула во второй раз, будто подтверждая.
Папа был тогда в командировке в Одессе. Монтировал что-то в порту — аппаратуру для перегрузки контейнеров. Его не было уже пять недель. Писал письма на серой обёрточной бумаге, потому что кончилась обычная. В каждом письме рисовал чайку. Мама говорила, что это оттого, что скучает.
В пятницу мы должны были лететь к нему из Борисполя. Первый раз в жизни самолётом. Мама достала билеты через знакомого из главка. Собирались провести в Одессе целых две недели. Я, мама и бордовые вельветки.
За неделю до отъезда я не могла уснуть. Ночью вставала, шла в прихожую, открывала шкаф, скрипевший, как старый трамвай. Брюки висели на деревянных плечиках. Трогала их в темноте. Проверяла, не разболталась ли заклёпка за день. Джек, пёс соседей снизу, лаял тогда на лестничной клетке. Мама вздыхала во сне за стеной.
В аэропорт поехали автобусом сто восемнадцатым. Помню номер, потому что мама повторяла его со вчерашнего дня как заклинание. В автобусе пахло табаком и мокрыми плащами. Кто-то наступил мне на туфлю. Я промолчала — разве можно злиться в таких брюках.
Аэровокзал в Борисполе был серым и шумным. По громкой связи выкликали фамилии. Женщины в платках сидели на чемоданах. Мужчины курили у дверей. Всё пахло автоматным кофе и мастикой для пола.
Я шла через зал ожидания шагом, который отрабатывала перед зеркалом всю неделю. Мама несла дорожную сумку, в которой лежали бутерброды с сыром и термос с чаем. Помню, что ремешок у сумки был порван и связан бечёвкой. Мама говорила, что купит новую, но только после возвращения.
— Идёшь, как цапля на ходулях, — сказала мама, не оборачиваясь.
Я не ответила. В таких брюках ни с кем не спорят.
Потом была ступенька. Одна-единственная ступенька у входа в зал ожидания. Мама её заметила и сказала «осторожно». Я тоже её заметила. Но туфля соскользнула. Помню свои пальцы на краю ступени. Помню, что подумала: только не брюки.
Я ударилась коленом о бетон. Раздался звук, будто кто-то разорвал газету. Боль пришла лишь через секунду, а вместе с ней и кое-что похуже.
На правом колене зияла дыра размером с ладонь. Ткань разошлась по шву, из ссадины сочилась кровь. Я посмотрела на маму. Она стояла надо мной с сумкой, и лицо у неё было такое, будто она увидела то, что уже не починит ни один сапожник.
Но это была не обычная мама. Это была Валентина, которая умела из ничего приготовить обед на четверых, которая чинила утюг и радиоприёмник, которая в прошлом году сама выложила плитку в ванной, потому что отец был в командировке. Которая знала наизусть половину «Кобзаря» и напевала себе под нос песни военных лет, хотя тогда её ещё и на свете не было.
Она потащила меня к скамейке у окна, рядом с автоматом газированной воды. Автомат не работал. Кто-то засунул внутрь пакет из-под молока.
— Снимай, — сказала она.
Я огляделась.
— Снимай, говорю. Кто на тебя смотреть будет.
Я стянула брюки, сложила их вчетверо и подала маме. Сидела на холодной скамейке в колготках, сквозь которые просвечивала повязка, — мама уже успела протереть мне колено платком, смоченным одеколоном. Щипало сильнее, чем сама дыра в вельвете.
Мама открыла сумку. Достала из неё жестянку из-под монпансье, а из неё — иголку, напёрсток и катушки ниток. Три цвета: чёрный, белый, зелёный. Бордового не было.
Она начала шить. Чёрная нитка входила в бордовую ткань, как чужой, инородный стежок. Я смотрела, как её пальцы работают быстро, будто делали это всегда. Напёрсток стукался об иголку. Тук-тук-тук. Это был единственный звук, который до меня доходил. Самолёт за окном ревел на взлёте, но я слышала только этот стук.
— Был у нас в школе один мальчик, — заговорила мама, не прерывая шитья. — Куртка у него была болоньевая. Первая на весь город. Все ему завидовали.
Я посмотрела на неё. Тук-тук-тук.
— Зацепился ею за гвоздь на заборе. Разорвал весь рукав. Тоже думал, конец света. Знаешь, что он сделал?
Я не знала.
— Приложил локоть к стволу дерева и сказал, что это на память. Носил эту куртку с дырой всю зиму. И все думали, что это такая мода — из-за границы привезённая.
Она замолчала на секунду. Потянула нитку. Тук-тук-тук.
— Только он один знал, что это не мода. Но его никто и не спрашивал.
Она закончила. Перевернула брюки. Шов был ровный, но заметный. Чёрная строчка на бордовом колене выглядела как чья-то размашистая подпись.
— Надевай, — сказала она.
Я встала. Застёжка была холодной. Ткань пахла теперь одеколоном и духотой вокзала. Я натянула брюки и проверила колено в оконном стекле. В отражении чёрный стежок выглядел как паук, усевшийся на ткани.
— Так можно выйти, — решила мама. — Похоже на нашивку.
Не было похоже. Но мама уже встала, уже закинула сумку на плечо, уже пошла к регистрации. А я шла за ней, ставя ноги так, чтобы не задеть ни одной плиты, ни одной ступеньки, ни одного гвоздя, которого там вовсе не было.
У таможенной стойки она посмотрела на меня и застегнула мне воротник пальто. У неё были холодные пальцы. На запястье висел напёрсток.
В самолёте я сидела у окна. За стеклом стояли мужчины с флажками. Мама достала из сумочки кусок хлеба с сахаром, завёрнутый в пергамент. Протянула мне. Я не стала есть. Вместо этого сунула руку в карман брюк.
На дне кармана лежала чёрная нитка. Кусочек, который мама, видно, обронила, когда складывала брюки на скамейке. Я вытащила её. Она была длинная, чуть ли не в ладонь. Скатала её в клубок и положила обратно в карман.
Самолёт тронулся. Весь дрожал, как старый лифт в нашей девятиэтажке. Мама закрыла глаза. Я смотрела в окно, на взлётную полосу, на то, как бетонные плиты сливаются в одну серую линию.
Я держала клубок нитки в кармане. Чувствовала его сквозь ткань. Он был твёрдый, как вишнёвая косточка, которую в детстве держали за щекой, проверяя, сколько можно продержаться, не проглотив.
Из Одессы я написала отцу коротенькое письмо, потому что мама велела поблагодарить за билеты. В конце приписала: «Брюки дорогу пережили». Про дыру не упомянула. Отец ответил: «Это хорошо. Чайка».
Я носила эти брюки ещё два года. Потом они стали коротковаты. Мама отдала их на школьный сбор вещей. Когда складывала их в мешок, из кармана выпал клубок чёрной нитки. Покатился по полу.
Я подняла его. Мама стояла с мешком в руках.
— Оставь, — сказала я.
Она кивнула и завязала мешок. Клубок я спрятала в жестянку из-под монпансье, туда, где мама держала иголки. Он лежит там до сих пор.
А в шкафу иногда пахнет вельветом, даже когда там ничего не висит.
