Каждый вечер, минут за двадцать до того, как в церкви на Байковом кладбище гасили свет, у кованых ворот появлялась старая дворняга. Шерсть свалявшаяся, бурая с проседью, одна лапа не разгибалась до конца — видно было, что когда-то её сбила машина. Собака приходила всегда одной и той же дорогой, со стороны трамвайной остановки, садилась у чугунной калитки и смотрела на дорожку между могилами. Не лаяла. Не пыталась пройти внутрь. Просто ждала.
Смотритель кладбища, Григорий Иванович, работал там уже двадцать шестой год и всякого навидался, но эту собаку заметил не сразу — просто в какой-то момент понял, что видит её каждый вечер на одном и том же месте. Кто-то из завсегдатаев, приходивших ухаживать за могилами родных, стал называть её Жучкой. Ей носили воду в пластиковой миске, приносили сосиску или кусок хлеба с салом — она нюхала и почти не ела. А стоило кому-то выйти из-за поворота аллеи, собака вскидывала голову и вглядывалась, будто искала знакомое лицо среди прохожих.
Григорий Иванович как-то присел рядом на корточки.
— Ты кого тут высматриваешь, а?
Собака на него даже не глянула. Смотрела мимо, туда, где аллея сворачивала к старым участкам.
Разгадала эту историю уборщица храма при кладбище, тётя Валя, которая мыла полы в притворе уже лет пятнадцать.
— Так это ж Жучка Нины Тарасовны. Она к ней в сторожку каждый день бегала.
Нина Тарасовна Гринчук, восьмидесяти двух лет, жила одна в маленьком домике сторожа при кладбище — покойный муж когда-то работал здесь сторожем, да так и остался этот домик за ней. Собаку она нашла щенком в картонной коробке возле мусорных баков на Дегтярёвской, принесла домой, кормила из бутылочки с соской для младенцев, обвязывала старым платком, чтобы не мёрзла. С того дня они не разлучались. Каждый вечер Нина Тарасовна шла в храм на кладбище на службу — свечку поставить, помянуть мужа. Жучка провожала её до самых дверей и садилась ждать. Когда старушка выходила, наклонялась и говорила: «Ну вот и я, зайка моя. Пошли до хаты».
Умерла Нина Тарасовна три недели назад — воспаление лёгких, в больнице на Подоле, отходила там дней десять. Жучка всё это время сидела у порога сторожки, была уверена: вернётся. После похорон соседка с дальнего участка, тётя Клава, забрала было собаку к себе — покормить, приютить. Но каждый вечер Жучка сбегала и приходила к храму. Ждала на том самом месте, где Нина Тарасовна всегда возвращалась к ней.
На следующий вечер Григорий Иванович не стал закрывать ворота на замок, оставил щеколду откинутой. Жучка вошла нерешительно, припадая на больную лапу. Прошла между лавками, мимо свечного ящика, и остановилась у иконостаса — там, у бокового столика, кто-то поставил фотографию Нины Тарасовны в простой рамке, а рядом — три зажжённые лампадки. Собака замерла. Потом медленно подошла и уткнулась носом в край столика. Так и стояла долго. А после легла у самых ног фотографии.
С того дня Григорий Иванович каждый вечер, прежде чем запереть храм, ждал, пока придёт Жучка. Она заходила, сворачивалась клубком возле фотографии — и будто на короткое время находила покой.
Прошло недели три. Однажды вечером собака не пришла. Григорий Иванович нашёл её на рассвете — на лавочке перед сторожкой, где Нина Тарасовна прожила всю жизнь. Жучка лежала на старом пальто покойной, которое тётя Клава оставила в коробке для церковного благотворительного сбора — хотела раздать нуждающимся. Собака уткнулась мордой в рукав. Не дышала.
Похоронили её в маленьком садике за храмом, под старой шелковицей. На камне тётя Валя попросила выбить: «Кто любил по-настоящему, не забывает дорогу назад».
Может, Жучка давно уже не ждала, что Нина Тарасовна выйдет из ворот храма. Может, в последние дни она просто искала место, где память о хозяйке была ближе всего.
Через год, когда территорию сторожки решили обустраивать заново, в старом сундуке под лавкой нашли жестяную банку из-под чая — а в ней сложенные квитанции: Нина Тарасовна все эти годы тайком платила соседской пенсионерке, тёте Клаве, за то, чтобы та в её отсутствие подкармливала бездомных собак у кладбищенских ворот. Оказалось, Жучка была не единственной, кому она отдавала часть своей пенсии — просто единственной, кто дождался её до конца.
