Егор ввалился в денник, как обычно, в половине шестого утра. Даже не глядя бросил тюк с люцерной в угол. Буран, его пятилетний орловский рысак, всегда встречал хозяина тихим ржанием и тыкался мягкими губами в ладонь, выискивая сахар. Егор знал этого коня с первой минуты. Сам принимал роды у кобылы Зарницы, сам выхаживал жеребёнка, когда тот в три месяца подхватил воспаление лёгких. Ночевал тогда прямо на конюшне, на раскладушке, колол антибиотики каждые четыре часа. Для него Буран был не просто спортивным снарядом для соревнований по драйвингу. Это был член семьи.
Этим утром всё пошло не так с первой секунды.
В деннике стояла неестественная тишина. Буран забился в дальний угол, прижав уши к черепу. Глаза — сплошное белое бешенство. Егор замер с недоумением.
— Ты чего, чертяка? Обиделся за вчерашнюю тренировку?
Он шагнул ближе, протягивая раскрытую ладонь с куском рафинада.
И тогда полутонная машина из мышц и костей взорвалась.
Буран взвился на дыбы с диким, гортанным визгом. Передние копыта рассекли воздух в сантиметре от лица Егора. Мужчина отшатнулся, споткнулся о край кормушки и рухнул на спину, больно приложившись затылком о бетонный пол. Воздух вышибло из лёгких. Он попытался перекатиться, но жеребец рухнул вниз всей тушей, придавив коленом бедро.
— Буран! Фу! Стоять! — Егор орал, срывая голос, но конь будто оглох.
Конь не просто топтался. Он целенаправленно оттеснял хозяина корпусом, загоняя в простенок между стеной и поилкой. Удары подкованных копыт крошили деревянную обшивку стены в щепки. Егор закрыл голову руками, понимая: если это бешенство, то живым он отсюда не выйдет. Одно скользящее попадание — и череп треснет, как орех.
Он выкарабкался чудом. Воспользовавшись долей секунды, когда конь переступил, пытаясь развернуться в узком проходе, Егор прополз под брюхом, обдирая спину о струганные доски, и вывалился наружу через приоткрытую дверь. Захлопнул её, навалившись плечом. С той стороны грохотало так, будто конь решил разнести весь сарай по брёвнышку.
Егор сполз по косяку на корточки. Руки тряслись. По виску текла кровь — видимо, посекло отлетевшей щепкой.
Двор уже проснулся от шума. Прибежал конюх Степаныч, выскочила из дома жена Алина с перекошенным лицом.
— Что?! Что случилось?
— Он… он пытался меня убить.
Эти слова дались Егору с трудом. Язык не ворочался. Собственный конь, которого он вырастил из жеребёнка, чуть не превратил его в фарш.
Ветеринар приехал через час. Кряжистый дядька Мироныч, который знал Бурана с рождения, долго слушал сердце, светил фонариком в расширенные зрачки, брал кровь.
— Физически здоров. Как космонавт, — развёл он руками. — Реакции зрачков в норме, бешенства нет и в помине.
— Тогда какого чёрта?! — взорвался Егор. Шея всё ещё была замотана бинтом, на скуле наливался синяк.
— Мозг, Егор. Мозг у него сломался, — вздохнул Мироныч. — Бывает такое у лошадей. Внезапная агрессия. Опухоль, может, инсульт микроскопический. Ты же понимаешь, чем это пахнет. Он неуправляем. Содержать такое опасно.
Степаныч, стоявший в дверях, хмуро кивнул:
— Усыплять надо, хозяин. Грех такой, но люди дороже.
Алина молчала. Она просто смотрела на Егора, и в глазах её стоял страх. Не за коня — за мужа.
Следующие два дня превратились в кошмар. Буран никого не подпускал к деннику. Стоило кому-то взяться за щеколду — он снова начинал крушить стены, бить задом в дверь с такой силой, что с петель сыпалась ржавчина. Он почти не ел, только пил воду, и то урывками, когда рядом никого не было. По ночам Егор просыпался от доносившегося с конюшни надрывного ржания. Алина плакала в подушку.
На третий день он принял решение. Вызвал Мироныча на утро. Сказал, что не будет смотреть, пусть всё сделают без него. Положил трубку и сел на крыльце, тупо глядя на пачку «Парламента». Курить не хотелось, просто сидел и вертел её в пальцах.
В четыре утра, так и не сомкнув глаз, Егор оделся и пошёл в конюшню. Захотелось попрощаться, пока там никого нет. Сказать что-то этой гордой зверюге, которая предала их дружбу в один миг.
Подходя к сараю, он замедлил шаг. Что-то изменилось. Буран ржал не так, как в прошлые дни. В его голосе не было ярости. Это был зов. Протяжный, требовательный, почти жалобный. И главное — звук шёл не оттуда.
Егор застыл, прислушиваясь. Ржание раздавалось из дальнего угла конюшни, где в стене зияла трещина. И в паузах между ударами копыт о доски оттуда же доносился какой-то посторонний шум. Слабый, тонкий, едва различимый.
Писк.
Человеческий писк.
Мурашки побежали по спине. Егор рванул дверь кладовки, схватил ломик. Подбежав к дальней стене, он понял — звук идёт не из денника, а из-под пола. Старая обшивка в углу прогнила, и между досками чернела широкая щель.
— Эй! Кто там?! — крикнул он в пустоту.
В ответ — тихий плач.
Он поддел гнилую доску ломиком. Та подалась с мерзким хрустом. За ней вторая, третья. Луч фонаря выхватил из темноты засыпанный трухой старый шурф. Лет пятнадцать назад здесь был подвал для хранения овощей, но его заколотили после того, как обвалился угол фундамента, и все благополучно забыли о его существовании.
На дне, метрах в трёх под уровнем пола, скорчившись в позе эмбриона, сидел ребёнок. Девочка. Совсем кроха, лет пяти, в перепачканной розовой курточке. Она подняла на свет чумазое личико и зашлась беззвучным плачем от страха.
Дочь Степаныча, Верочка. Её искали всей деревней четвёртые сутки. Полиция прочёсывала лес, думая, что она пошла за кошкой и заблудилась в оврагах. А она, оказывается, играла в прятки в конюшне накануне того самого утра. Провалилась сквозь трухлявые доски, ударилась и не смогла выбраться. Кричала, пока не сорвала голос, а сквозь толщу дерева и шум ветра её почти не было слышно.
Почти. Для человеческого уха.
Буран слышал её всё это время. Каждый её всхлип, каждое движение на дне этой бетонной могилы. Он чувствовал запах её страха. И когда Егор в то злосчастное утро вошёл в денник, конь встал насмерть прямо над тем местом, где прогнили доски. Он не нападал на хозяина — он загораживал собой смертельную ловушку. Отталкивал, не подпускал, кричал на своём языке: «Уйди! Здесь опасно! Здесь беда!». Он защищал и Егора, и ребёнка, пока люди, с их радаром, настроенным только на явную угрозу, не могли расшифровать этот сигнал.
Веру подняли через полчаса. Сонную, дрожащую от холода, но живую. Когда фельдшер скорой закутывал её в одеяло, во двор уже набилась толпа соседей и милиция.
Егор вошёл в денник, когда все разошлись. Внутри было тихо. Солнце пробивалось сквозь щели в стенах, освещая плавающие в воздухе пылинки. Буран стоял в своём стойле. Уши торчком, глаза ясные, спокойные. Никакой агрессии. Он просто смотрел, как хозяин приближается к нему, и в его дыхании не было ни настороженности, ни страха.
Егор остановился напротив. Молчал. Потом протянул руку и коснулся бархатистого носа коня — такого знакомого, тёплого.
Рафинад, припасённый в кармане, намок от пота и растаял. Но конь не был против. Он тихо фыркнул и привычно уткнулся храпом в плечо человека, за которым готов был идти в огонь и воду.
Со двора пахло свежескошенной травой и медикаментами. Алина вытирала глаза рукавом, глядя на них через открытые ворота. Мироныч, так и не пригодившийся утром, молча грузил свой чемоданчик в старенькую «Ниву». Он ничего не сказал, только махнул рукой и улыбнулся уголком губ.
В конюшне было слышно лишь тихое, умиротворённое посапывание коня, наконец-то дождавшегося, что его сигнал SOS был расшифрован.
