Я вернулся домой в половине десятого. Смена в такси выпала тяжёлая, хотелось просто стащить ботинки и лечь. В прихожей пахло корвалолом и жареной картошкой. Мама сидела на тумбочке в пальто, рядом стоял старый коричневый чемодан с петлёй, перетянутой капроновым чулком.
— Мам, ты чего?
— Сынок, отвези меня в пансионат. Я уже Оксане сказала — завтра место освобождается.
У меня в груди как будто щёлкнуло. Я снял одну перчатку, потом вторую, и всё смотрел на этот чемодан. Отец купил его в восьмидесятом в Житомире, когда ездил на мебельную фабрику. Я этот чемодан помню с детства.
Маме восемьдесят четыре. Три года назад, после смерти отца, я забрал её из Ольгополя. Домик с вишнями закрыли, сосед присматривает. Жена моя, Оксана, поначалу говорила: «Ну, поживите, что ж теперь». А через неделю началось.
Двухкомнатная квартира в Виннице, на Липовецкой. Дети выросли, разъехались. Мы с Оксаной остались вдвоём, и я честно думал — тесно не будет. Будет.
Оксана не кричала. Она делала хуже — перестала с мамой разговаривать. Проходила мимо, как мимо шкафа. Сначала просила, чтобы мама ела после нас. Потом — чтобы не выходила из своей комнаты, когда она дома. Мама и выходила-то всё реже, а если выходила, Оксана демонстративно включала вытяжку и открывала окно.
В прошлый вторник я приехал с рейса. Оксана стояла над раковиной в перчатках, терла плиту, хотя плита была чистая. Спиной ко мне сказала:
— Ты не думал, сколько это может продолжаться?
— Оксан, ну а что ты предлагаешь?
— В Ольгополь её отвезти. Или в пансионат. Я устала. От неё запах, от неё крошки по всей кухне, она ночью ходит в туалет и будит меня.
Я ничего не ответил. Сел на кухонный табурет, налил из-под крана, выпил. Мамин чай с ромашкой так и стоял с утра на подоконнике. Я смотрел на чашку с отколотой ручкой, и в голове вертелось: а если я завтра слягу с инсультом, Оксана меня тоже в пансионат устроит?
Сегодня утром я узнал, что Оксана сама позвонила в пансионат. Тот, что на Зелёной, государственный. Место ей обещали — недавно женщину одну забрали дети в Киев, комната освободилась. Оксана уже и список вещей маме продиктовала. Мама собралась. Сидела и ждала, когда я приеду, чтобы отвёз.
Я не стал снимать ботинки. Открыл дверь на лестничную клетку. Там на ступеньках сидел соседский кот Пончик, лысый, наглый, вечно скулит под нашей дверью, потому что мама ему тайком выносит колбасу.
— Мам, ты что, правда собралась?
— Сынок, я не хочу, чтобы вы развелись через меня. Мне уже всё равно, где помирать.
Она сказала это таким тоном, каким говорят: «Хлеб в магазине подорожал». Спокойно.
И вот тут у меня внутри что-то оборвалось. Не то что обида. А будто я увидел всю эту картину со стороны: мама на тумбочке, чемодан с чулком, Оксана на кухне, пансионат на Зелёной с облезлым забором. И я — между ними, как неприкаянный.
Я взял у мамы телефон. Открыл банк, посмотрел счёт. Тридцать две тысячи гривен. На «Фольксваген Джетта», который я донашивал после кредита, можно выручить тысяч триста сорок, если срочно. В Ольгополе мамина хата — стены, крыша, печка. Отец перед смертью ремонт начал, не доделал. Я взял отпуск. Решил: поеду с ней в село. Насовсем.
Я поднял чемодан. Он оказался легче, чем я думал. Все мамины вещи — три платья, кофта, бельё, фотография отца в деревянной рамке. Больше у неё ничего и не было.
— Пойдём, — говорю. — Но не в пансионат.
Оксана вышла из кухни, когда услышала, что я открываю входную дверь. Увидела меня с чемоданом и остановилась. У неё в руке была тряпка — она натирала подоконники, хотя они были сухие.
— Ты куда?
— В Ольгополь. Маму отвезу.
— А пансионат?
— Не будет никакого пансионата.
Она поморщилась, бросила тряпку на пол. Я никогда не видел, чтобы она бросала тряпку. Всегда складывала.
— А как же я? — спросила она.
— А что ты? Квартира твоя. Машину я продам, нам на первое время хватит. Дом там есть. Печку отремонтирую.
— Ты с ума сошёл.
— Возможно.
Мама тронула меня за рукав:
— Сынок, не надо. Я лучше сюда…
— Мама, не надо. Всё.
Я вывел маму на лестницу. Пончик увязался за нами до первого этажа, но у почтовых ящиков передумал. В машине мама села сзади. Я пристегнул её ремнём — руки у неё дрожали, и она долго не могла попасть в защёлку.
— А как же Оксана? — повторила мама уже в машине.
— Оксана взрослая. Тридцать лет как-то жила, проживёт и дальше.
Выехали на Любомирскую. Варшавский рынок уже закрывался. У перехода женщина с сумками пересчитывала сдачу, видно, с последнего автобуса. Я остановился на светофоре и посмотрел в зеркало. Мама сидела, прижимала к груди чемодан, а в окне нашей квартиры на четвёртом этаже горел свет. Оксана не выключила, хотя уже десять вечера.
В Ольгополь приехали к часу ночи. В доме пахло известью и старыми обоями. Я зажёг керосиновую лампу — свет ещё не подключили. Мама села на кровать, провела ладонью по стеганому одеялу, которое отец купил ей на десять лет совместной жизни.
— Как хорошо, — сказала она. — Я дома.
Утром я поехал в Винницу, снял номер и выставил «Джетту» на продажу. Через четыре дня продал за 338 тысяч. Покупатель из Бара приехал, даже не торговался. Я снял 120 тысяч на ремонт, остальное положил маме на счёт. Открыл в Виннице доверенность, чтобы забрать документы из пансионата, — хотя мы туда так и не доехали. Позвонил. Сказал: «Место, которое вы держали для моей матери, не нужно. Отдайте тому, кто в очереди».
Через месяц я отремонтировал печь и положил новую крышу на сенях. Оксана звонила дважды. Первый раз — спросить, когда я заберу остальные вещи. Я сказал: «Никогда. Выброси, или отдай, кому хочешь». Второй раз — когда узнала, что я продал машину. Она начала кричать, что я оставил её без копейки, хотя на её карточке лежали её собственные деньги, я туда не трогал ни гривны.
— А как я теперь? — повторила она.
— Понятия не имею, Оксан. Ты же у нас взрослая.
Я положил трубку. Стоял во дворе, курил, смотрел, как мама кормит кур. Пончик, оказывается, через неделю приехал ко мне в такси. Живёт теперь на сенях, ловит мышей.
Вчера я зашивал шифер на передней веранде. Мама вышла с тарелкой вареников с вишней, села на лавку и говорит:
— Сынок, а ты не жалеешь?
Я налил себе узвару, отломил кусок чёрного хлеба.
— Не-а. Живу.
Мама улыбнулась — без передних зубов, но по-настоящему. И пошла смотреть, как цветёт калина за огородом. А я остался на веранде. Прибил последний лист шифера, зажёг лампу, налил себе чаю. Впервые за долгое время ночью было тихо, и слышно, как падает яблоко в траву.
