Меня зовут Марія Дзюба, мне пятьдесят три, я заведую сельским клубом в Нагачеве — это Львовщина, минут сорок от областного центра, если ехать через Пустомыты. В моём клубе обычно тихо: кружок вышивки по вторникам, да раз в месяц киносеанс для пенсионеров на старом проекторе, который достался ещё от советской власти и упрямо не хочет сдаваться. А в конце августа этого года у нас во дворе стоял автобус с иностранными номерами, и я впервые за долгое время не знала, куда деть руки.
Мне позвонили за три дня — координатор благотворительного проекта, парень из Львова, говорил быстро, будто боялся, что я передумаю. Сказал: приедет группа психологов, будут работать с детьми, которые из прифронтовых районов, кто-то из Харьковской области, кто-то из-под Херсона, а после начала полномасштабной войны их семьи осели у нас, в тылу. И что вместе с ними приедет актёр из Штатов. Я, честно говоря, имя не сразу расслышала — переспросила три раза. Джесси Айзенберг. Я потом дома у внучки в телефоне посмотрела — оказывается, тот самый, что играл создателя «Фейсбука» в кино. Внучка чуть с табуретки не упала, когда я ей это сказала.
В день приезда я пришла в клуб в половине седьмого утра — расставляла стулья, проверяла, работает ли розетка возле сцены, потому что немцы или поляки привезли какую-то аппаратуру для музыки. Пахло свежей краской: местные мужики за ночь докрасили крыльцо, чтобы было прилично. По радио в соседнем доме крутили утренние новости, кто-то поливал огород, соседский пёс Байрак гонял кур вдоль забора — обычное сельское утро, только внутри у меня всё сжималось.
Дети начали собираться к девяти. Их привозили на двух микроавтобусах — из соседних сёл, где их семьи снимают жильё уже третий год. Некоторые совсем маленькие, лет по шесть-семь, держались за руки взрослых так крепко, что костяшки белели. Один мальчик, Тарасик, всё время смотрел на небо — я потом узнала от его мамы, что у него после обстрела в Изюме появилась привычка проверять небо каждые несколько минут, даже в очереди за хлебом.
Актёр вышел из машины около десяти. Невысокий, худой, в простой рубашке, без охраны, без свиты — я, признаться, ждала чего-то более голливудского. И вот тут случилось то, о чём я потом рассказывала всей родне по телефону. Он подошёл к группе детей, присел на корточки — прямо в пыль, никто ему стульчика не подставлял — и сказал по-украински, с сильным акцентом, но разборчиво: «Добрий день. Мене звати Джессі. Я хочу з вами малювати». Кто-то из детей засмеялся от неожиданности. Мальчик, который смотрел на небо, впервые за всё утро опустил взгляд и посмотрел на него.
Мне потом объяснили переводчики: он целый год занимался украинским специально к этой поездке — не для интервью, не для галочки, а чтобы читать детские рисунки с подписями, чтобы понимать, что дети пишут на своих работах, не через переводчика. Мелочь вроде бы. Но я тридцать лет в этом клубе работаю и знаю: дети сразу чувствуют, когда взрослый притворяется, а когда старается по-настоящему.
Весь день в клубе кипела работа: в одном углу — рисование, детям раздавали большие листы, краски, кто-то рисовал танки перечёркнутыми крестом, кто-то — просто дом с трубой и дымом, обычный дом, без войны. В другом углу — театральная студия, педагоги из Польши учили детей простым этюдам, где нужно было изобразить животных, посмеяться, подурачиться. Ближе к обеду устроили танцы под колонку — простую, детскую музыку, и Тарасик, тот самый, что смотрел в небо, вдруг начал прыгать вместе со всеми, неловко, невпопад, но прыгать.
Актёр не стоял в стороне и не позировал для фотографий — хотя фотографы, конечно, снимали. Он час просидел с девочкой лет девяти, которая рисовала свой довоенный дом в Северодонецке — рассказывала ему через переводчика про кота, оставшегося там, и он слушал, не перебивая, кивал в нужных местах, а потом спросил по-украински, как звали кота. Она удивилась, что он спросил именно так, своими словами, а не через переводчика — и назвала имя: Персик.
Я во время обеда — мы кормили всех гречневой кашей с тушёнкой и компотом из местных яблок — разговорилась с одной из женщин-психологов, украинкой, которая работает с этим проектом уже полтора года. Она рассказала, что у актёра корни отсюда, из Галичины: его прадеды или прапрадеды жили где-то в этих краях, до Второй мировой, и часть семьи выжила только благодаря людям, которые прятали их, рисковали. Для него эта поездка — не благотворительный жест по расписанию пиар-службы, а что-то личное, будто он приехал вернуть долг земле, которую никогда не видел, но которая часть его крови.
К вечеру, когда автобусы уже собирались уезжать, я вышла проводить гостей на крыльцо — то самое, свежепокрашенное. Смеркалось, где-то вдалеке слышался гул — не то трактор в поле, не то что-то другое, сейчас уже и не поймёшь по звуку, привыкли различать. Актёр остановился рядом со мной, поблагодарил за клуб, за гостеприимство, на своём неровном украинском, и я, честно, не удержалась — спросила, зачем ему всё это, ведь мог бы прислать деньги, и всё. Он подумал секунду и ответил: деньги дети не запомнят, а день, когда с ними рисовал живой человек, — запомнят.
Через месяц после этого в наш клуб пришёл официальный пакет документов от благотворительного фонда, который курировал проект: подтверждение, что часть личного гонорара актёра — а именно 15 000 долларов — направлена на закупку оборудования для арт-терапевтического кабинета именно в Нагачеве, с перечнем: мольберты, краски, магнитофон, стулья, ковровое покрытие для младшей группы. Я сама подписывала акт приёмки, когда через три недели пришла фура с этим грузом из Львова.
Тарасик теперь ходит в этот кабинет два раза в неделю. Мама его говорит — он реже смотрит в небо. А кот по имени Персик так и остался нарисованным на листе, который девочка из Северодонецка забрала домой — сказала, повесит над кроватью, пока не сможет вернуться и проверить, жив ли он на самом деле.
