Ирина Ковальчук четырнадцать лет проработала завучем в школе на окраине Черновцов и знала: если директор Оксана Семёновна вызывает после уроков и говорит "присядь, разговор долгий" — жди беды. В тот вторник, третьего февраля, разговор действительно вышел долгим.
— Ирина Петровна, вы понимаете, что творческая мастерская при школе — это не ваша частная собственность? — Оксана Семёновна разложила на столе бумаги веером, как карты. — Восемь лет вы её вели на общественных началах. Помещение муниципальное. С сентября кружком керамики будет руководить Вероника Батюк.
Ирина сначала даже не поняла, о чём речь. Мастерская в подвале старого крыла — та самая, с гончарным кругом, который она сама притащила с барахолки на Калиновской, с печью для обжига, купленной на собственные деньги ещё в двенадцатом году, — эта мастерская была делом её жизни. Через неё прошли сотни детей из неблагополучных семей, которых больше никуда не брали.
— Вероника — племянница депутата облсовета, — сказала Ирина ровно. — Я всё понимаю.
— При чём тут это, — директриса не смотрела в глаза. — Просто нужны свежие кадры.
Дома, в старой квартире на улице Руськой, где пахло сохнущей глиной даже через два дня после того, как Ирина в последний раз была в мастерской, она достала папку с документами. Восемь лет назад, когда мастерскую только открывали, директор — тогдашний, Григорий Максимович, уже покойный — подписал с ней договор о совместном использовании оборудования. Гончарный круг, три муфельные печи, стеллажи, инструменты — всё это официально числилось не на балансе школы, а как имущество, переданное во временное пользование по договору, где чёрным по белому стояло: "оборудование остаётся собственностью физического лица Ковальчук И. П.".
Она тогда, восемь лет назад, оформила это не из хитрости — просто бухгалтер, старая знакомая, посоветовала: "Ирочка, мало ли что, оформи на себя, чтобы не потерялось при инвентаризации". Тогда это казалось формальностью. Сейчас — единственной опорой.
Соседка снизу, тётя Валя, торговавшая на рынке "7 км" семечками и знавшая весь квартал, заглянула вечером с банкой домашнего вина.
— Что смурная такая? У тебя ж вроде всё хорошо было.
Ирина рассказала. Тётя Валя послушала, покачала головой, отхлебнула из своей же банки.
— А ты чего сидишь? Иди в мастерскую, забери своё. Раз бумага есть — какая тебе разница, кто там племянница чья.
Но легко сказать. В четверг Ирина пришла в школу как обычно — уроки никто не отменял, — и в коридоре у подвала уже стояла Вероника Батюк, лет двадцати пяти, в дорогой куртке, с телефоном в руке, деловито фотографировала помещение. Рядом крутился завхоз Тарас Иванович с ключами.
— Ирина Петровна, добрый день, — сказала Вероника с приветливостью человека, уверенного в своём праве. — Не подскажете, где тут коробка с глазурями? Хочу сразу инвентаризацию сделать.
— Подскажу, — ответила Ирина. — Только сначала эта коробка, как и печь, и круг, поедут ко мне домой.
— В смысле? Это школьное имущество.
— Это моё имущество, — Ирина достала из сумки папку, которую с утра носила при себе. — Договор от две тысячи восемнадцатого года. Подписан прежним директором, зарегистрирован в бухгалтерии. Оборудование числится за мной. Хотите — звоните в департамент образования, пусть поднимут документы.
Куртка Вероники вдруг стала выглядеть слишком нарядной для сырого подвального коридора. Она набрала кому-то номер — видимо, тому самому дяде-депутату, — отошла к окну, говорила негромко, но Ирина расслышала: "…тут какая-то бумага… нет, я не знала…"
Оксану Семёновну вызвали в тот же день. Разговор в кабинете директора шёл на повышенных тонах — сквозь дверь слов было не разобрать, только интонации. Через полчаса Оксана Семёновна вышла сама, побледневшая, и сказала коротко:
— Ирина Петровна, зайдите.
В кабинете, помимо директрисы, сидел юрист районного отдела образования — молодой парень с планшетом, вызванный, видимо, срочно.
— Договор действительно подписан надлежащим образом, — сказал он, полистав бумаги. — Печати, регистрация — всё в порядке. Формально это личное имущество Ковальчук. Школа может использовать помещение, но не оборудование без её согласия.
— И что мне теперь делать с кружком? — спросила Оксана Семёновна, глядя не на юриста, а на Ирину.
— То же, что и раньше, — ответила Ирина. — Я его веду. Восемь лет вела и продолжу. А если Веронике Батюк хочется свою мастерскую — пусть покупает свой круг. Он стоит двадцать три тысячи гривен, я вам чек могу показать.
В пятницу вечером к ней домой на Руськую приехал грузовой "Богдан" с двумя грузчиками — Ирина заранее договорилась с частником, знакомым мужа. Тарас Иванович стоял у входа в подвал с ключами, не мешал, только вздыхал. Гончарный круг, обе печи, стеллажи с готовыми работами детей — всё это грузчики выносили под моросящим февральским дождём, а Ирина сама несла коробку с обожжёнными мисками, которые слепила когда-то её первая ученица, девочка из интерната, ставшая теперь взрослой женщиной с собственной гончарной студией в Ивано-Франковске.
Вероника приехала как раз к концу погрузки — стояла в стороне, кутаясь в куртку, не решаясь подойти.
— Ирина Петровна, может, договоримся? Оставите хоть один круг школе…
— Договоримся, — сказала Ирина, отряхивая руки от глины. — Я сдаю в аренду помещение под частную студию. Официально, с договором, с оплатой коммуналки. Дети из школы приходят бесплатно, как и раньше. А кружок при школе, простите, закрывается — не с чем его вести.
Через два месяца, в апреле, студия "Гончарный дворик" открылась в арендованном полуподвале соседнего дома на той же улице — Ирина сама покрасила стены, повесила таблички, а первую партию учеников набрала бесплатно, из тех же неблагополучных семей, что и раньше. Оксана Семёновна прислала через завхоза приглашение на педсовет — Ирина не пошла.
Осенью того же года, в один из вторников, дверь студии скрипнула, и на пороге встала Вероника — уже не в дорогой куртке, а в обычной болоньевой ветровке, с рюкзаком вместо сумки через плечо.
— Ирина Петровна, у вас есть свободное место в группе? Платно, как у всех.
Ирина, не отрываясь от круга, где под её пальцами поднималась стенка кувшина, кивком указала на свободный табурет у соседнего станка.
— Фартук в шкафу, второй крючок слева. Глину бери из синего ведра, серая для новеньких.
Вероника надела фартук, села, зачерпнула ком глины и, неловко хлопнув его на круг, спросила, ни к кому особо не обращаясь:
— А если у меня совсем не получится?
— Переминаешь и начинаешь заново, — Ирина крутанула ножную педаль своего круга, брызги воды разлетелись по фартуку. — Как все.
Из угла, где сидели над своими мисками двое мальчишек из интерната, донёсся смех — у одного глина слетела с круга и шлёпнулась на пол мокрым блином. Вероника оглянулась на них, потом опустила руки обратно в мокрую глину, и круг под её пальцами тихо, неровно завертелся.
