Я собиралась лечь спать, когда в дверь позвонили. Не в домофон — прямо в дверь квартиры. Кто-то поднялся на восьмой этаж пешком, потому что лифт у нас сломался ещё во вторник, а управляющая компания прислала мастера только в четверг.
Три звонка. Коротких, резких, один за другим. Так звонят, когда не собираются уходить.
Я посмотрела в глазок. На площадке стоял Вадим. Мой бывший муж. С которым мы не разговаривали четыре года, если считать с того дня, как он вынес последнюю коробку со словами «ты ещё пожалеешь, что выбрала свои заборы вместо семьи».
Он похудел. Под глазами — тёмные круги, куртка не по погоде лёгкая, хотя на улице минус девять. Он переминался с ноги на ногу и дышал в кулак, чтобы согреть пальцы.
Поместье под Конотопом
Меня зовут Роксолана Шевчук, мне тридцать девять. Я занимаюсь заборами. Нет, не теми, из профнастила за три сотни гривен за лист. А коваными, под старину, с вензелями и фамильными гербами. Каждый — как произведение искусства. За один погонный метр мне платят столько, сколько средний офисный работник в Конотопе зарабатывает за месяц.
Поместье у меня недалеко от Конотопа — два гектара, старый дом из красного кирпича, мой цех, кузница, сушильная камера, столярка. Работает четырнадцать человек. В сезон — до тридцати. А эту квартиру в Конотопе я купила два года назад — для тех дней, когда нужно быть ближе к городским заказчикам и к школе Остапа.
Но четыре года назад у меня не было ничего, кроме старого гаража, где я варила решётки на окна, и мужа Вадима, который каждый вечер повторял: «Роксолана, это дно. Иди работай в нормальное место, а не возись с этим железом».
Мы познакомились на ярмарке в Конотопе. Я тогда варила мангал на заказ — а он стоял рядом, держал пиво и комментировал: дескать, шов у тебя, девушка, грубоват, я бы сделал лучше. Я предложила ему взять маску и показать, как лучше. Он отказался. Зато пригласил на кофе.
Поженились через год. Родился сын, Остап. Вадим работал менеджером на заводе в Конотопе, получал стабильно, много. Я сидела в декрете и варила калитки на заказ в подаренной отцом мастерской. Сначала — соседям. Потом — людям из района. Потом приехал заказчик из Львова, увидел мои ворота и сказал: «Девочка, это не забор, это искусство. Открой своё дело».
Я загорелась. Пошла в центр занятости, получила грант на развитие малого бизнеса — триста тысяч гривен. Нашла заброшенный ангар на окраине Конотопа, договорилась об аренде за копейки, забрала у отца его старый сварочный аппарат «Дніпро-М» и начала работать.
Вадим тогда сказал: «Ты что, серьёзно? Кто у тебя купит кованый забор, когда все ставят профнастил? Кинотеатр для нищих».
— Я не нищая, — ответила я, собирая инструменты.
— Наши деньги — это семейные деньги, — сказал он тогда. — А ты их собралась спустить в гараж.
— Вадим, это грант. Не наши деньги, а государственная помощь. Я её получила под конкретный бизнес-план.
— Ты свою семью разрушаешь, — отрезал он. — Пока я работаю, как проклятый, на заводе, ты будешь с железками возиться?
— А кто с Остапом будет сидеть, пока я в цеху?
— Вот именно. Твоё место — дома, с ребёнком. А я буду зарабатывать.
Первые заказы
Первый месяц я принимала заказы через объявления в интернете. Три калитки, одни ворота для дачи под Сумами, решётки на окна для конторы в соседнем райцентре. Я работала по восемнадцать часов: днём Остап у бабушки, ночью — я в цеху, сварка, резка, покраска.
Вадим приходил с работы в семь вечера, ужинал и ложился на диван с телефоном. Однажды он сел напротив и спросил:
— И сколько ты заработала за этот месяц?
— Пятнадцать тысяч, — ответила я, не отрываясь от чертежа.
— Пятнадцать тысяч, — повторил он с усмешкой. — Я за неделю больше зарабатываю.
— Это только начало.
— Роксолана, ты тратишь время, которое могла бы потратить на семью. Остап тебя почти не видит. Ужин то холодный, то вообще не приготовлен.
— Вадим, я работаю. Это не просто хобби, это дело. Через год оно будет приносить в пять раз больше.
— Через год, — он хмыкнул. — Через год ты устанешь и бросишь. Только деньги уже будут потрачены.
Деньги были грантовые, но я не спорила. Устала спорить.
Когда он ушёл
Ушёл он не в один день. Сначала неделями не разговаривал. Потом уехал пожить к матери — «подумать». Потом позвонил и сказал, что познакомился с кем-то из офиса и что «с ней проще».
А потом вернулся. С документами на развод и списком того, что забирает: телевизор, стиральную машину, кожаный диван, который покупала его мать.
Дом, в котором мы жили, достался мне от бабушки по материнской линии — тот самый, с яблонями, которые сажал ещё мой дед. Формально он был оформлен на меня одну ещё до брака, и никакие суды тут ничего изменить не могли. Вадим это знал.
— Дом мне не принадлежит, и ты это прекрасно понимаешь, — сказала я. — Но раз уж ты об этом заговорил — я перепишу на тебя старый гараж деда. Он тебе не нужен, я знаю. Просто чтобы ты ушёл с чистой совестью и не начинал войну через своего Руденко.
Адвокат у него был — по фамилии Руденко, с очень неприятной репутацией. Я знала, что суд он затянет, а нервы вымотает до предела. Проще было отдать гараж, чем полгода таскаться по судам за клочок земли, который мне был не нужен.
— Ладно, — согласился он. — Гараж давай. Но учти: Остап должен видеться со мной, когда я захочу.
Он оформил гараж и практически сразу его продал — какому-то предпринимателю под шиномонтаж. Я тогда не сказала ни слова. Забрала Остапа, кое-какие вещи и переехала в свой дом, где не была уже несколько лет — родители сдавали его квартирантам. Квартиранты съехали, я осталась одна с сыном в доме с рассохшимися рамами.
Теперь он стоит на моей лестничной площадке
— Открой, — повторил Вадим через дверь. — Я не уйду, пока не поговорим. Это важно.
Я открыла. Не потому, что хотела его видеть. Просто в подъезде холодно, а у меня за стеной спал Остап — ему завтра в школу.
Вадим вошёл, вытирая ноги о коврик, который сам когда-то выбирал в «Эпицентре». Огляделся. Потом присвистнул:
— Ничего себе… А я думал, ты так и живёшь в старом доме с бабушкиными занавесками.
— Проходи в гостиную.
Он снял куртку, бросил её на стул, прошёл в комнату. Я видела, как он рассматривает шведскую мебель из массива, дубовый стол, камин, сложенный из настоящего камня, окна без занавесок, за которыми внизу светились огни вечернего Конотопа.
— Роксолана… — он сел на край дивана, потёр ладони. — Я хочу поговорить о нас.
Я села напротив, на стул с высокой спинкой. Ждала.
— Я понимаю, что был неправ. Тогда. Четыре года назад. Я наделал глупостей. Я тебя не ценил, не видел, куда ты растёшь.
Его руки, сцепленные на колене, подрагивали — то ли от холода, то ли от волнения.
— Я всё это время жил как в тумане. Махнул на всё рукой. С той… с Оксаной — не сложилось. С работы уволился. И вот… — он обвёл руками комнату. — Ты добилась всего, чего хотела. А я остался ни с чем.
— И что ты хочешь сейчас? — спросила я.
— Вернуться.
Он смотрел на меня в упор. В этом взгляде была не просьба — скорее, привычка получать то, что просишь.
— Я хочу попробовать снова. Готов меняться. Готов заботиться о тебе и Остапе. Готов поддерживать твой бизнес. Роксолана, давай начнём сначала.
Я не засмеялась. Я просто откинулась на спинку стула и спросила:
— А гараж деда? Который я тебе тогда отдала?
— Что — гараж?
— Ты его продал, Вадим. Сразу же, через месяц. Под шиномонтаж.
Он замолчал. Потом выдавил:
— Ну продал. Он мне был не нужен, ты же сама сказала.
— И на что ушли деньги?
— Я вложил их в крипту. И прогорел. Всё до копейки.
Я смотрела на него и понимала: он не врал. Он действительно всё просрал.
— Роксолана, — он подался вперёд, — я знаю, как всё исправить. Дай мне шанс. У тебя теперь своё дело, я помогу. Я же инженер по образованию. Возьму на себя закупку металла, логистику. Буду тебе опорой.
— Ты — мне опорой? — переспросила я.
— Ну да.
— Вадим, когда мне было так тяжело, что я месяцами ела одну овсянку на воде, лишь бы хватило на металл для заказов, ты был где?
Он отвёл глаза. Потом сказал то, что, видимо, репетировал перед зеркалом:
— Я был не прав. Я прошу прощения. И я хочу быть рядом с тобой и Остапом. Не ради денег, а по любви. Клянусь.
Цифры вместо любви
Четыре года назад он ушёл, оставив мне двадцать тысяч гривен долга за коммунальные платежи по квартире, которую мы снимали, — я выплачивала их полгода. Он ни разу не поинтересовался, как живёт его сын. Ни разу не приехал к Остапу в больницу, когда тот лежал с аппендицитом. Ни разу не позвонил.
А теперь он сидит в моей гостиной, которая стоит больше, чем весь его завод за год, и говорит «давай начнём сначала».
Я встала, подошла к бару, налила себе воды. Потом обернулась:
— Сначала, Вадим, я хочу тебе кое-что показать.
Я достала из шкафа кожаную папку. В ней — документы: свидетельство о регистрации моего предприятия, лицензия на изготовление кованых изделий, договор аренды цеха, выписка из Единого государственного реестра юридических лиц.
— Что это? — спросил он.
— Посмотри.
Он взял папку, раскрыл. Пробежал глазами по строчкам. Потом поднял на меня глаза:
— Это твоё?
— Да.
— И сколько ты зарабатываешь?
— За последний год — около девяти миллионов гривен чистыми.
Он выдохнул. Я видела, как в его глазах запрыгали цифры — он считал. Считал, сколько из этого можно было бы вытащить.
— Роксолана, — начал он, — это же… это огромные деньги. Ты одна не справишься. Тебе нужен человек, который…
— Который что?
— Который поможет управлять. Я могу. Я же инженер. Я могу взять на себя бухгалтерию, снабжение…
— Вадим.
Он замолчал.
— Ты оставил меня и Остапа с долгами и без гроша, — сказала я. — Ты называл моё дело «хобби для бездельницы», а теперь хочешь в нём работать.
— Я изменился.
— Нет, Вадим. Ты не изменился. Ты просто увидел, что у меня получилось, и решил, что тебе это само упадёт в руки.
Он встал. Я видела, как ходят желваки на его щеках. Он никогда не умел проигрывать.
— Ты меня впустила, чтобы показать всё это? — спросил он. — Чтобы поиздеваться?
— Я впустила тебя, чтобы закрыть эту историю раз и навсегда, — ответила я. — И я хочу, чтобы ты знал: я не потратила бы на тебя ни одной копейки, даже если бы ты приполз ко мне на коленях из-под моста.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом развернулся, схватил куртку со стула и пошёл к двери. На пороге обернулся:
— Ты ещё пожалеешь.
— Уже нет, — сказала я.
Дверь за ним хлопнула.
А через месяц
Через месяц Остап спросил меня за ужином:
— Мам, а папа приходил?
— Приходил, — ответила я, накладывая ему картошку.
— И что ты ему сказала?
— Что у нас всё хорошо. И что дальше мы справимся сами.
Остап помолчал, гоняя вилкой кусок картошки по тарелке. Потом сказал:
— Мам, а ты не жалеешь, что вышла за него тогда?
Я отложила половник и села напротив сына.
— Нет, — сказала я. — Если бы не тот гараж и не та ссора, я бы, наверное, до сих пор боялась подать документы на грант.
Остап кивнул, доел картошку и полез обниматься. Я прижала его к себе — крепко, обеими руками, вдыхая запах его волос, тот самый шампунь с яблоком, который он выбрал сам в супермаркете ещё зимой. За этот год он вырос на полголовы, и макушкой теперь доставал мне почти до плеча.
— Мам, а можно я завтра в цех с тобой поеду? Хочу посмотреть, как варят ворота с грифонами.
— Можно, — сказала я. — Только рано вставать.
— Я привыкну, — ответил он серьёзно, будто заключал контракт, и потянулся за добавкой картошки.
За окном загорелся фонарь во дворе — единственный, который управляющая компания всё же починила на этой неделе. Я смотрела на его ровный жёлтый свет и думала, что завтра нужно ещё заехать подписать бумаги на аренду соседнего участка — под новый цех.
