Я стоял у плиты, когда тёща вошла на кухню. За окном летел мокрый снег — в Виннице он в конце ноября всегда такой, будто кто-то раскрошил пенопласт. В духовке томился судак, в квартире пахло лимоном и топлёным маслом. Оля резала салат, на ней был фартук с оленями, который я подарил ей на прошлый Новый год. Тёща принесла с собой пакет с зеленью и сразу сунула нос в кастрюли.
— Ой, а это что у тебя? — она показала на кастрюльку с соусом. — Кисловат? Дай-ка я доведу до ума.
Я чуть не рассмеялся. «Довести до ума» в её исполнении означало одно: испортить всё так, чтобы виноватым остался я.
На кухне стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе — тарелки, салфетки, два бокала. В половине восьмого должен был приехать Марк Богданович, хозяин транспортной фирмы. Он мог отдать мне контракт на ремонт его микроавтобусов. Деньги нужны были до зарезу: аренда за мастерскую — сто двадцать тысяч гривен за квартал, я просрочил уже неделю. Если в понедельник не внесу аванс, придётся съезжать.
Тёща об этом знала. И, по-моему, именно поэтому с самого утра крутилась рядом.
Она никогда не считала меня ровней своей дочери. Автослесарь, руки в мазуте, образование — ПТУ. Когда Оля выходила за меня, тёща сказала на свадьбе, что это «временное помешательство». Потом, когда я открыл мастерскую, она не дала ни гривны. И сейчас, когда появился шанс вылезти, она не хотела, чтобы он у меня получился.
В четверг я заезжал к ней на дачу — помогал перетащить доски. В сарае у неё за банкой с огурцами я увидел флакон уксусной эссенции. Он был почат, но стоял не на полке с уксусом, а рядом с сумочкой, которую тёща носила к нам. Я запомнил.
В субботу, когда она приехала «помогать», я уже всё приготовил. Соус для судака — сливочно-грибной — перелил в банку и спрятал в холодильник за пакетом кефира. На плите оставил кастрюльку со старым маринадом. Он пах уксусом, я его не выбрасывал — собирался вылить, да забыл. Теперь он был приманкой.
Тёща, разумеется, нашла эту кастрюльку.
— Ага, вот соус! — её голос донёсся из кухни, пока я в прихожей натягивал рубашку. — Я его немного подправлю, а то постный какой-то.
Я не пошёл смотреть. Подошёл к зеркалу, поправил воротник. Руки у меня слегка дрожали — не от страха, а от злости. Я знал, что она делает. Знал и не мешал.
В половине восьмого приехал Марк Богданович. В руках у него была бутылка «Шабо» и коробка конфет. Он снял пальто, хлопнул меня по плечу, пошутил про погоду. За столом мы говорили о его «Спринтерах», о подвеске, о том, что водители жалуются на руль. Тёща подкладывала ему салат, щебетала о здоровье, о том, как болит спина от погоды. Оля улыбалась, но я видел, как она сжимает под столом край скатерти.
Судака я вынул из духовки, разложил по тарелкам. Сверху полил соусом из холодильника — жене, гостю и себе. Тёще подал тоже, но из другой, тёплой кастрюльки, которую она сама «довела до ума». Я поставил перед ней тарелку и спокойно сел.
— А вы почему не едите, Роман? — она первая ткнула вилкой. — Попробуйте, я же вам соус поправила.
Она подцепила кусок судака, отправила в рот. И тут же её перекосило.
— Что это?! — она выплюнула рыбу в салфетку. — Кислятина! Уксусом воняет за версту!
Она вскочила, схватила мою тарелку и понесла к мусорному ведру. Рыба шлёпнулась в мусор, соус растёкся по пакету. Оля ахнула. Марк Богданович замер с вилкой на полпути.
— Я же говорила! — запричитала тёща, повернувшись к гостю. — Нельзя ему кухню доверять. Смотрите, Марк Богданович, он вас отравить мог! Хорошо, что я попробовала первая!
Я встал. Не быстро. Подошёл к телевизору, взял пульт. Тёща продолжала:
— Я всё утро ему помогала, думала, может, хоть сегодня получится. А у него там уксус, не рыба! Это же не готовка, это отрава!
— Светлана Анатольевна, — сказал я. — Скажите, что именно вы добавили в кастрюлю, которую нашли на плите?
Она осеклась.
— Что? Я… я ничего не добавляла. Я только попробовала. Там уже было…
— Я видел, как вы вылили туда флакон уксусной эссенции, — сказал я.
— Врёшь! — взвилась она. — Ты не мог видеть, ты в прихожей был!
— Точно. В прихожей. Зато камера была на кухне.
Я включил запись. На экране телевизора появилась кухня. Тёща, в своём синем платье, оглядывается на дверь. Потом достаёт из кармана юбки тёмный флакон, открывает кастрюлю, выливает, помешивает ложкой. Всё — чётко, как в кино.
Марк Богданович поставил вилку на стол. Медленно — не потому, что устал, а потому что старался не разбить тарелку.
— Света, ты зачем это сделала? — спросил он. Голос у него был сухой, как наждак.
— Это не я! Это… это монтаж! — её лицо пошло пятнами. — Он сам эту камеру поставил, он меня подставил!
Я выключил телевизор.
— Камера стоит полгода. После того, как у нас из прихожей пропали деньги. Я её вам тогда показывал, вы ещё сказали, что это «паранойя». — Я повернулся к гостю. — Марк Богданович, в кастрюле на плите был маринад, его не собирались подавать. Настоящий соус я держал в холодильнике. Светлана Анатольевна не знала об этом. Она испортила только то, что стояло на плите, — ту порцию, которую я налил ей самой.
Тёща схватила сумку. Она что-то кричала про неблагодарного зятя, про дочь, которую я «увёл из семьи». Оля сидела белая как мел. Марк Богданович поднялся.
— Света, уходи. У нас с Романом завтра встреча в офисе, и я не хочу, чтобы ты на ней присутствовала. Ты сама себя выставила дурой.
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что в прихожей упала ключница.
Мы втроём доели судака. Гость попросил добавки — соус из холодильника ему понравился. Уже в дверях он надел пальто, посмотрел на меня.
— Завтра в десять, не опаздывай. И вот что… — он кивнул на дверной замок. — Смени замки. С такими родственниками лучше не гадать.
Он ушёл. Я вымыл посуду, Оля уложила Дениса. В половине двенадцатого я сел в прихожей на табурет, открыл приложение банка. Нашёл автоплатёж, который настроил ещё в августе: «Коммуналка, Светлана Анатольевна». Четыре тысячи семьсот гривен в месяц. Каждый месяц я платил за её квартиру на Соборной — после развода с её вторым мужем она осталась одна и «не могла тянуть». Я нажал «отключить». Потом позвонил мастеру, которого знал по мастерской.
— Андрей, приезжай с утра. Замок поменяем.
Он приехал в восемь. Новый замок обошёлся в тысячу шестьсот гривен. Я вставил два новых ключа — один себе, один Оле. Старый дубликат, который был у тёщи, я выбросил в мусорное ведро, туда же, куда она выкинула рыбу.
В воскресенье, в двенадцатом часу, в дверь позвонили. Я подошёл к глазку. Тёща. В одной руке — коробка торта из «Рошен», в другой — связка ключей. Она нажала звонок ещё раз. Я не открыл. Она постояла, потом звякнула ключами, вставила в замок. Ключ не повернулся. Она вытащила, попробовала ещё раз. Не подходит. Сквозь дверь было слышно, как она тяжело дышит.
Я отошёл на кухню. Налил себе чай, сел за стол. В чашку капнул мёд. Через пять минут хлопнула входная дверь подъезда — она ушла.
Я не выглядывал в окно. Просто сидел и смотрел, как в чашке растворяется мёд.
Полгода спустя Марк Богданович в своём кабинете — мы как раз подписывали акт за второй квартал — спросил:
— Ты знал, что Света накануне того ужина просила у меня в долг сто тысяч?
Я поднял голову.
— Нет.
— Просила. Сказала, что ты скоро закроешь мастерскую и у тебя не будет денег на аренду. Хотела занять, чтобы потом «помочь» вам. Только помощь была бы платной. Я отказал. — Он придвинул ко мне лист. — Хорошо, что отказал.
Я расписался. Вышел на улицу, сел в машину. Завёл. Во дворе у офиса девочка лет семи кормила голубей крошками от булки. Я подумал, что сто тысяч — это ровно столько, сколько я тогда задолжал за аренду. Если бы тёща дала их в долг, я был бы у неё на крючке. Она хотела не сорвать сделку — она хотела посадить меня в яму и кинуть верёвку.
Я выехал на Соборную. На светофоре у пешеходного перехода увидел её трамвай — старый, красный. Он был полон. Люди стояли в проходе. Я отвернулся и повернул направо.
Оля ждала дома. Я занёс из багажника пакет с мандаринами. Пахло ноябрьским снегом и цитрусом. Прихожая пахла новым замком.
Дверь за мной закрылась сама.
