Деньги на эту комнату — сорок восемь тысяч гривен — она с мужем Денисом копила почти год. Часть отложили с зарплаты, часть — с его подработок автослесарем в гараже на Хмельницком шоссе, часть подарила на свадьбу Олина тётка из Немирова. Каждую тысячу Оля записывала в блокнот в клетку, который держала в тумбочке под стопкой пелёнок. И вот в четверг, придя с УЗИ, где врач сказал, что у неё девочка и что всё в порядке, Оля открыла банковское приложение, чтобы оплатить кроватку, которую они выбрали ещё в июне, — и увидела, что счёт пуст.
Не почти пуст. Пуст полностью, до копейки.
— Денис, — сказала она, ещё стоя в дверях, не снимая куртки. — Где деньги с общего счёта?
Он сидел за столом, доедая холодную гречку, и не поднял головы сразу — это она и запомнила потом, эту секунду, когда он дожёвывал, будто у него было время подумать над ответом.
— Маме отдал. У неё за газ долг накопился, участковый инспектор приходил, грозились счётчик опломбировать.
— Все сорок восемь?
— Ну не все. Тридцать шесть.
Оля сняла куртку, повесила на крючок — руки делали что-то привычное, пока голова пыталась это вместить. Тридцать шесть тысяч. Кроватка стоила двенадцать. Пеленальный столик — ещё пять, задаток за него они уже внесли. Обои с зайчиками — куплены. А теперь на них не на что было даже доклеить последнюю стену.
— Ты хоть спросил меня?
— А что спрашивать, — Денис отодвинул тарелку. — Мать в беде, я не могу сидеть и высчитывать проценты.
Это была не первая история за год. В марте свекровь, Валентина Игоревна, попросила четырнадцать тысяч на зубной протез, "срочно, не могу есть". В мае — одиннадцать с половиной на новый холодильник, потому что старый "гудел так, что сосед снизу жаловался". В июле — ещё восемь на поездку к сестре в Хмельницкий, "просто развеяться, сил больше нет". И каждый раз Денис переводил деньги в тот же день, без разговора, будто выполнял давно заведённый ритуал, который не подлежит обсуждению.
— Валентина Игоревна в марте продала гараж возле рынка, я сама видела объявление на Олх, — сказала Оля, стараясь говорить ровно. — За сто десять тысяч. Куда они делись?
— Это её деньги. Как хочет, так и тратит.
— А наши — тоже её деньги получается?
Денис отошёл к окну. За стеклом моросило, во дворе сосед выгуливал овчарку по кличке Байкал, которая методично облаивала каждую лужу — глупость, но именно на ней Оля и удержала взгляд, чтобы не разрыдаться первой.
— Она меня одна подняла, отец же ушёл, когда мне семь было. Я ей обязан.
— А ребёнку ты чем обязан? Тому, который через три месяца родится?
Он не ответил. И тогда Оля поняла — не догадалась, а именно поняла, окончательно, — что перед ней не тот человек, который два года назад на набережной у Южного Буга, стоя на одном колене, говорил, что семья будет для него важнее всего на свете. Тот человек испарился где-то между четырнадцатью тысячами на зубы и тридцатью шестью на газовый долг.
— Я устала оплачивать её жизнь за счёт нашего ребёнка, — сказала она. — Больше не буду.
— Не драматизируй. Комнату доделаем позже.
— Когда позже, Денис? Когда дочка родится и будет спать в коробке из-под холодильника?
Он промолчал, и это молчание оказалось хуже любого ответа.
Следующие две недели прошли ровно, слишком ровно — они почти не разговаривали, кроме бытовых фраз про ужин и врача. Оля продолжала ходить на работу, отсиживала смены в кассе, вечерами гладила живот и разговаривала с дочкой вслух — единственный человек, с которым ей ещё хотелось говорить откровенно.
В понедельник она пошла к нотариусу на улице Соборной и оформила отдельный счёт в другом банке, куда с этого момента переводила половину своей зарплаты кассира и весь декретный аванс, который выплатила почта заранее по её просьбе. Вечером того же дня позвонила матери в Немиров и спросила, готова ли та одолжить недостающую сумму на кроватку и столик под расписку, не подарком, а именно займом — двенадцать тысяч. Мать согласилась, не дослушав до конца. А в среду Оля достала из шкафа старую папку с документами на однокомнатную квартиру на Киевской, доставшуюся ей от бабушки ещё до свадьбы и оформленную только на неё, и отнесла её в риелторское агентство на оценку. Сдавать эту квартиру она решила начать с сентября — деньги должны были пойти отдельно, на счёт дочки. Мужу она не сказала ни слова ни про одно из трёх дел — не потому что скрывала, а потому что впервые за два года ей не хотелось ничего объяснять заранее.
Развязка случилась в субботу, в начале сентября, когда Валентина Игоревна позвонила снова — на этот раз попросить восемнадцать тысяч на ремонт крыши в дачном домике под Литином. Денис, как обычно, потянулся к телефону с банковским приложением, набрал сумму перевода — и приложение выдало ошибку: недостаточно средств.
— Оля, а где деньги с карты?
Она сидела на кухне, разложив перед собой три документа: договор аренды квартиры на Киевской, который она подписала накануне с молодой парой из Литина, расписку от матери на двенадцать тысяч и выписку с нового счёта, где лежало уже двадцать три тысячи — как раз хватало на столик и на последний рулон обоев.
— Я открыла отдельный счёт на роды и на комнату дочки, — сказала она, не отрываясь от бумаг. — Общих денег больше нет, потому что общего бюджета у нас больше нет. Есть мой заработок и есть твой. Из своего можешь помогать маме сколько угодно.
— Ты издеваешься? Мать без крыши останется!
— У неё есть сын, который зарабатывает в гараже неплохие деньги. Пусть решает сам, сколько ей отдать. Я больше не плачу за то, за что не должна платить.
Денис стоял с телефоном в руке, экран которого всё ещё показывал красную надпись об отказе в переводе, и в первый раз за долгое время не нашёл, что сказать. За окном Байкал снова гавкал на лужу, и этот звук был единственным, что нарушало тишину кухни.
Дочка родилась в конце ноября, в родильном доме на Пирогова. Обои с зайчиками легли ровно — Оля с матерью доклеили комнату за неделю до родов, а кроватку из натурального дерева привезли в четверг и собирали вдвоём весь вечер, пока пахло свежей стружкой и морозным воздухом с балкона. Денис приходил в больницу с цветами, говорил, что виноват, что всё исправит. Расписку матери он помог закрыть уже через два месяца, день в день, — вносил свою половину суммы молча, без напоминаний.
В феврале, когда дочке было чуть больше двух месяцев, Оля укладывала её в ту самую кроватку, всё ещё пахнущую лесом, поправляла плед с зайчиками у самого подбородка. За окном, невидимый в темноте, снова гавкал на что-то Байкал. На тумбочке завибрировал телефон Дениса, оставленный на зарядке, — экран высветил имя: "Мама". Денис на кухне мыл посуду и не слышал звонка. Оля постояла секунду над кроваткой, послушала ровное дыхание дочки и погасила свет.
